Мирон всегда старался быть поближе к Лесе, чем вызывал насмешки одноклассников и улыбку учительницы Аллы Ильиничны — Аллочки, как любовно называли ее за глаза ученики.
 «Что вы, дети, с них смеетесь, — говорила та с характерными одесскими интонациями, — они же, наверняка, родственники. Посмотрите только на их ресницы»
Смех прекращался, потому что Аллу Ильиничну любили за доброту, веселый нрав, а также из-за маленького роста — рядом с Аллочкой ребята чувствовали себя совсем взрослыми, высокими, сильными. Поэтому мальчики добродушно относились даже к манере «англичанки» потрепать кого-нибудь по щеке и задушевно спросить: «Как здоровье мамы?»
Но сейчас учительницы не было ни в кабинете, ни в коридоре. А она была очень нужна, потому что Мирон и Вовка Парсаданян ожесточённо спорили. Вовка, рыжий с крупными ржавыми веснушками на толстом лице, наскакивал на Мирона, гортанно выкрикивая:
 - Что, Мирончик, армянин для тебя не человек? Я кинжал дядин принесу и всех вас, жидов, вырежу. Будешь знать!
 - Парсодка, еще раз скажешь так, я плюну тебе в лицо…
 Мирон побледнел, глаза потемнели от злости, капельки пота выступили на кончике крючковатого носа. Худой голенастый парнишка показался Лесе очень внушительным, а чеканно произнесенные слова вызвали у нее невольное уважение. «Какие армянины, что за кинжалы, зачем плеваться? Но Мирон – друг, а друзьям надо помогать», — девочка подбежала к мальчишкам, которых уже окружили одноклассники, и, не подбирая слов, закричала:
 - Зачем ты так, Вовка?! Я вот аккерманка. У нас своих не предают!
 - Нету аккерманцев. Врешь ты все, Леська, — радостно переключился на нее Парсаданян, позабывший причину спора и не желавший всерьез связываться с Мироном.
 - Нет, есть аккерманцы. Мне папа говорил. Они разные все и языки разные, они…, — довольно бессвязно ответила девочка, и, не зная, что сказать дальше, расплакалась от волнения.
 - Правильно, Олесенька, есть аккерманцы. Я тоже из Одесской области, люди там разных национальностей всегда дружили, друг другу помогали, — раздался мягкий голос Аллы Ильиничны. Она обняла Лесю за плечи, легонько ущипнула за мокрую щечку и весело рассмеялась, услышав, как мальчишки выкрикнули хором: «Как здоровье мамы?»

*****
 Олеся грустно улыбнулась, вспомнив давнишнюю ссору. Она приехала в город Белгород-Днестровский (Аккерман) для переоформления права собственности на дом, завещанный Еленой Григорьевной, сестрой отца.
 В детстве Олеся двойственно относилась к тете Лёле, толстой женщине средних лет, неприлично ведущей себя в общественных местах. Из-за чрезмерной полноты тётушка садилась, широко раздвинув колени, носила платья-мешки и обувь на один-два размера больше, чтобы втиснуть в нее распухшие ноги. Лесеньке, тихой застенчивой девочке, неловко было выходить на улицу с родственницей, визгливо поучавшей соседей, уставших от ее пронзительного голоса и вечных склок. Лёля обожала писать кляузные письма: не там стоят скамейки, хамят в магазине, плохой фильм показывают в кинотеатре. Все ее речи заканчивались словами, что простого труженика Советская Власть в обиду не даст.
 Зато дома Елена Григорьевна преображалась – умная веселая дама с тонким чувством юмора. Несмотря на толщину, она двигалась легко и быстро. Ее выразительные глаза, звучный голос, прекрасные манеры позволяли поверить, что она училась когда-то в Париже, писала изумительные стихи, была необыкновенно занимательной рассказчицей и могла надолго удержать внимание собеседника.
Вчера, вернувшись в город после 25-летнего отсутствия, Олеся рассматривала Лёлины фотографии, на которых та была запечатлена тоненькой изящной девушкой, а позднее уже привлекательной статной женщиной не просто с изюминкой, а «целой гроздью винограда». Елена трижды была замужем, бросила всех своих мужей; однако ни один из них не отзывался о бывшей жене дурно, хотя она, быть может, и стоила этого. Откуда у нее такая власть над мужчинами?!
 Память услужливо высветила красное лицо Лёли, зашедшейся в крике: «Не позволю издеваться над раковой больной, честной советской труженицей!», и чувство стыда, охватившее Лесю там, в магазине, недоумение дома, когда Елена Григорьевна, крайне довольная собой, заявила: «Пусть подавятся. Это моя контрреволюция советским».*

*****
 Фонд имущества размещался в небольшом двухэтажном, недавно отремонтированном особнячке. Отдел по переоформлению прав собственности граждан находился на первом этаже, в сумеречной тиши которого расположились немногочисленные посетители. К Лесиной радости очереди в нужный ей кабинет не было, и она сразу же зашла к инспектору.
 Два стола, достаточно старых, с металлическими настольными лампами; три стеллажа, забитые разногабаритными папками; легкая вешалка на стене – составляли убранство этой небольшой светлой, с двумя французскими окнами, комнаты. Здесь было прохладно и спокойно, только мягкое гудение вентилятора нарушало сонную тишину. За одним из столов сидела темноволосая смуглолицая женщина лет сорока и мирно прихлебывала чай из синей, разрисованной золотом, чашки. Обстановка в помещении была по-домашнему уютной,  лицо хозяйки кабинета милым, так что  Олеся сразу прониклась к ней симпатией.
- Здравствуйте. Я получила наследство от своей тёти…
 - Здравствуйте, Олеся. Я — Света Миациканова, дочь Арона и Кати. Вы меня помните?
 - Извините, нет. Я была в городе последний раз лет двадцать пять назад.
 - А я вот помню. Мы с Вами тогда и пересеклись. Неужели о нас, Миацикановых, ничего не слышали?
 - Кажется, у нас какая-то вендетта? Папа что-то рассказывал, но это так давно было.

*****
 Закрывшись на ключ в кабинете Светланы, женщины долго разговаривали, сопоставляя детские воспоминания, случайно услышанные от взрослых фразы об истоках вражды между семьями Котельвас и Миацикановых.
Бабушка Светланы безосновательно ревновала к Лесиной grandma, Клавдии Котельвас, своего мужа, чья грубость, пьяные скандалы, жестокость к домочадцам сделали обстановку в доме Миацикановых невыносимой. Как все слабые люди, они искали виноватых, и нашли их в лице семьи Котельвас. Удачливость сына и красота дочерей Клавдии, озлобили детей Миацикановых, Арона и Зинаиду.  
Но Светлану с Олесей больше интересовала их собственная встреча в доме Клавдии.
 Маленькую Лесю привезли к бабушке на летние каникулы. Сквозь чугунную решетку сада девчушка заметила медленно движущуюся на коленях женщину, худую и изнеможенную, с растрепанными седеющими волосами, в цветастом вылинявшем платье, подол которого волочился по пыльной мостовой. Следом молча шли мужчины, несущие в одеяле, как на носилках, девушку лет пятнадцати – шестнадцати: очень бледная, глаза закрыты, губы отливали синевой, пальцы тоненьких, почти прозрачных рук, неестественно скрючены.
 Леся встала возле калитки рядом с бабушкой, уткнувшись носом в ее спину. Было что-то жуткое в этих людях, их торжественном молчании, выражении смуглых лиц.
- Клавдия, Христом Богом прошу, спаси Светочку. Ты ведь все можешь. Пускай меня Бог накажет, не Светку — она ни в чем перед тобой не виновата. Мой грех – меня и казни!
В голосе женщины было столько страдания, что Олеся, не выдержав напряжения, громко разревелась.
 - Встань, Зизи. Аккерманцы своих не предают. Заносите девочку в дом.
Олеся взглянула на улыбающуюся Светлану:
 - Так это была ты? А что с тобой приключилось? Ты лежала как неживая.
 - Скажешь тоже, я все слышала, только двигаться не могла. У меня по диагнозу истерический невроз. Как родители крупно поскандалят, так припадок и случался: судорогой руки сводило, или я удушьем захлебывалась. А в тот день руки и ноги занемели, слепота, и еще я даже слова произнести не могла. Родичи запаниковали, тётка Зина прибежала, голосит, что это ее грех; мол, надо к Клавдии идти кланяться.
- Я знаю, бабушка сильным экстрасенсом была, всех лечила в округе. Какая ты страшная была, но когда Арон тебя из комнаты выносил, ты уже улыбалась.
- Помню, Лесенька, помню. Ты мне куклу свою протянула, я ее схватила, пальцы слабые, дрожат. Больше приступы не повторялись благодаря твоей бабушке.
 - А почему Зинаида о своем грехе говорила? Чем она бабушку обидела?

*****
 Лёля смотрела заплаканными глазами на мать и в который раз умоляла ее:
 - Мама, не люблю я его. Все в нем раздражает. Он обнимет, а меня от отвращения передергивает. Умом то я понимаю, что Митя умный, добрый, меня любит. Да, и красивый он. Но я его не люблю. Что делать, мама? Не могу с Митей жить, Констаки Ротта люблю, его одного, ты же знаешь.
 - И думать о нем не смей, Елена. Грех это. Он муж твоей сестры.
 - Знаю я, мама, знаю. Третий раз замуж выхожу — все пытаюсь его забыть, а не могу. Видно, в нашем роду все женщины — однолюбки. Ты же на себе, мама, испытала. Уйду я от мужа, не могу больше.
 - Срок-то какой?
 - Восемь недель уже…

*****
 - Свидетель, распишитесь об ответственности за дачу ложных показаний. Расскажите суду, что вы знаете по существу дела.
 - Я, Миациканова Зинаида Мануковна, работаю вместе с Еленой Милеску, в девичестве Котельвас. Мы с женщинами сразу смекнули, что Еленка беременна — по утрам ее месяца два на работе тошнило. А потом у нее все прошло. Я и спрашиваю: «Лёля, когда рожать будешь?» А она мне врать начала про выкидыш, дескать, шкаф передвигала и скинула ребенка случайно. Мы Милеску на ячейку комсомола вызвали, пропесочили, застращали, она живо призналась, что это ей мать аборт сделала в клинике, там Клавдия Тимофеевна заведует родильным отделением. Вот я в прокуратуру и написала заявление, я же комсомолка, все законы страны свято выполняю.
- Светочка, а что дальше то было?
 - Бабка твоя, Клавдия Тимофеевна, всю вину на себя взяла: сказала, что дочь она опоила до бесчувствия, аборт сделала без Лёлиного ведома, что жить тяжело было, ребенка без мужа не прокормили бы. А Лёля всё плакала и молчала.

 - Чушь какая-то! Хочешь — делай аборт, хочешь — сохрани ребенка.

 - Э-э, Лесенька. Мы, слава Богу, в другое время с тобой родились. А тогда пятьдесят пятый год был, запрет на аборты еще не отменили, Лёлю посадить могли, не только Клавдию. Вот Клавдия Тимофеевна дочь свою и спасала. Сама она около года просидела в тюрьме. Неужели ты этого не знала?
- Правда, не знала. Меня всегда от жизни оберегали. Однажды только папа сказал Елене Григорьевне: «Твой болтливый язык, Лёля, одни несчастья приносит». Но о чём они тогда говорили, я не помню.
 - А тётушка Зизи за твою бабушку молилась. Знаешь, что она бормотала? «Спаси и сохрани врага моего любимого, Клавдию, и всю ее семью. Пусть примет она мою вечную преданность.»
Олеся горестно смотрела на улыбающуюся Свету, вспоминая свою grandma, величавую и уважаемую соседями. «Все женщины в нашем роду однолюбки. Вот откуда мои тридцать три несчастья» — настойчиво пульсировала единственно занимавшая Лесю мысль. А Светлана, не замечая этой смены настроения, сидела напротив нее и продолжала оживленно болтать, как самый преданный враг.

Postscriptum:
* Бессарабия с 1918-1940 год входила в состав Королевской Румынии. С 1940-1941 была в составе СССР. После второй мировой войны с 1945 года является частью Украины.

  Постоянным читателям «Литературной страницы»  Запад-Восток  хорошо известно имя  российской писательницы и публициста Светланы В.Савицкой. Здесь вы сможете познакомиться с увлекательным «русским» детективным романом  «Космическое эсперанто: НАЗОВИ ИМЯ БОГА»,  с её горячей и убедительной публицистикой «Сербия – десять тайн и открытий», с  великолепным очерком-отчётом  «ОТ ДОБРА К ДОБРУ», написанным  к 75-летию  артиста и поэта М.И.Ножкина.

БЕЛЫЕ ЦВЕТЫ

В непролазной чаще черного леса стоял когда-то угрюмый город. И жили в нем несчастные люди. Свои драгоценности они прятали в сундуки и сейфы. Дома обносили высокими заборами. И свирепые псы бегали в каждом дворе.
Но самое страшное – лица свои люди прятали под масками. Когда шли на работу, надевали маску научности, когда шли в магазин – маску самодовольства. На все случаи жизни у них были свои маски. Они изворачивались, лицемерили, и всяк норовил обмануть другого. Со временем души у всех так зачерствели, что превратились в совсем маленькие песчинки…
Но вот однажды в их городе появился дом, совсем непохожий на остальные. Окруженный садом с невиданными белыми цветами, благоухающими на весь город, он вызывающе стоял на центральной площади без решеток и заборов, и от него исходило белое сияние. А среди цветущих вьющихся растений качалась на качелях молодая женщина с длинными рыжими волосами, которые, как костер на снегу, полыхали среди белого сада.
Жители надели маски превосходства и безразличия, хотя, конечно,  разглядели все до мельчайших подробностей. Дождавшись ночи, они надели маски жуликов, и пришли воровать белые цветы.
Жадными руками вырывали они все с корнями, а клумбы затоптали, ведь их нельзя унести с собой. Каждый житель посадил в своем черном саду белые цветы, но к утру, они опустили головки и зачахли.
Днем жители угрюмого города, надев маски любопытства, пришли к необычному дому, и опять, будто нетронутый, благоухал белый сад, а женщина безмятежно качалась на качелях.
-Да она издевается над нами! – подумали жители, и ночью одели маски убийц, чтобы отомстить ей.
Но когда они проникли в дом через открытые окна и двери, тот оказался совсем пустой, лишь тени метались по стенам. Обезумевшие, они ломали дом, топтали сад, но стоило им отвернуться, как все снова возвращалось к своей красоте.
Без сна провели жители города остаток ночи. И что-то переменилось в них. Неудержимая сила тянула всех к непокорному дому. Утром они окружили его кольцом, даже забыв надеть маски, и спросили женщину, которая с улыбкой на лице поливала цветы:
-Кто ты? Зачем ты появилась у нас? Почему ты без маски? Почему нет забора вокруг твоего сада? И почему тебя не охраняет свирепый пес?
-Я? – женщина засмеялась, и всем сразу стало легко на душе, — Я – ваша мечта! Я  долго ждала, что вы придете без масок, и вы пришли. За это я подарю каждому по цветку.
Складки одежды женщины расправились, и все увидели прозрачные крылья. Незнакомка стала перелетать с цветка на цветок.
-Выбирайте, — говорила она, — вот это белые хризантемы – цветы надежды, белые орхидеи – цветы совершенства, белые гвоздики – цветы дружбы, белые розы – цветы чистой любви, белые пионы – цветы невинности, белые лилии – символ чистоты… Возьмите их, они ваши!
Тогда каждый осторожно и недоверчиво выбрал себе по цветку, чтобы посадить его в своей душе. И город сразу заискрился светом. И рухнули заборы. И разбежались собаки. И открылись кованые сундуки…
А на месте волшебного дома взметнулось большое рыжее пламя. Жители собрали все, теперь уже ненужные маски и бросили их в это пламя. И оно поглотило их.
И расступился черный лес. Теперь это самое счастливое место на земле, которое можно назвать раем. К нему сто дорог. Загляни в себя. И если ты найдешь в своей душе хоть один белый цветок, тебя с радостью встретят в этом городе.

ПОКА ПОЮТ ЛЕДЯНЫЕ ПТИЦЫ

В самый продувной день Забайкалье стонет и зябнет, это мощные свинцовые волны громадного моря-озера сковывает холодом. Выворачивает ветром льды. И застывают торосами, вздыбившись над ним, ледяные птицы, чтобы напевать зимние сказки для новорожденных нерпят.
Зазвенят переливчатые их голубоватые перья, завораживая округу утонченным пением.
Заслушаются заснеженные горы.
Затихнет батюшка Байкал. Под хрустальным льдом соберутся под теплым нерпиным логовом рыбки.
Под каждой ледяной птицей – свое логово.
Нерпы делают их из снега. Маленького серебристого нерпенка баюкают пару месяцев, пока птица поет. Детеныши на волю не выходят. И в воду не лезут. Холодно. Питаются молоком. Слушают пение ледяных птиц. А потом мать таскает им голомянок, байкальских бычков.
О чем поют ледяные птицы? О том, что нерпа – венец Байкала. Но иногда приходит сюда человек. Бывает он добрым и ласковым. А бывает жестоким. Можно подплывать к нему близко, если он добр, и сопровождать лодки. От сетей же следует держаться подальше. Особенно опасны люди с ружьями.
Птица поет еще о том, что подо льдом нерпы могут находиться не больше часа. За это время нужно различить съедобную рыбку от той, с которой можно просто дружить. Омуля лучше не трогать. Жирная пища не для нерпы. Но в голодные дни и он сгодится для прокорма. Проще охотиться на бычка.
В Баргузинском заливе, Холодянке или Билюте можно поиграть с золотыми и серебряными рыбками. У золотых рыбок глазки черные, чешуя плотная, мелкая. Это Елец.
А у серебряных рыб глазки красные и чешуйки серебряные. Это Сирога.
Чтобы не задохнуться под торосами, когда озеро сковано льдом, нерпа может дышать только через отдушины-продухи — запасные отверстия во льду. Главный продух мамы делают недалеко от логова. Но этого не достаточно для охоты. Необходимо проскрести когтями передних лап еще с десяток и более вспомогательных продухов, не таких больших, как основной, но таких, чтобы мордочку просунуть и надышаться вдоволь сладким байкальским ветром.  Продухи похожи на опрокинутые воронки — значительно расширяются книзу.
Птицы перестанут петь, когда оплавятся голубоватые перья, снег заноздрится, чистейший лед станет прозрачным и ломким, подобно венецианскому стеклу. А шкурка детенышей приобретет буро-коричневый цвет. Логово разрушится. Значит, пора самим становиться взрослыми. Нырять, охотиться, защищаться и нападать.
А по весне, когда совсем сойдут с моря-озера льды, и вода потеплеет на столько, что можно будет понежиться на отмелях, подрастающие нерпята научатся спать в воде.
И сниться им будут все лето до первых белых мух песни ледяных птиц.

ВАРЕЖКИ

Связала бабушка Валерику две крохотные веселые варежки. Почему веселые? Да, потому что на каждой из них были вышиты пушистым мохером улыбающиеся рыжие котятки.
Вышел Валерик с бабушкой гулять во двор. А там! Снег! Падает прямо с неба Валерику на лоб! На нос и на глазки! Захохотал внук от неожиданности. Стал подбрасывать снег лопаткой вверх. А тот обратно к нему на лицо. Пуще прежнего смеется Валерик. И еще выше снег старается вверх закинуть.
Засмеялись веселые варежки. И котятки на них. Засмеялась любопытная сорока на высоком  дереве:
- Смотри какой забавный мальчик! Не понимает, что снег то на него обратно и падает! Глупый! В первый раз видит его что ли! Он же сейчас свое пальто намочит и варежки!!!
Долго снег бросал вверх Валерик, пока варежки и в самом деле не намокли, не стали тяжелыми и колючими.
Повела бабушка Валерика домой отогреваться. А тот рукавички снял, под мышкой держит.
Одна из них упала на снег и лежит. Плачет на ней котенок. Плохо ему без братца.
А снег все идет. Да пушистый! Да мягкий! Вот-вот варежку засыплет совсем. Кричит котенок на варежке во все глаза:
- Помогите! Я к Валерику хочу на теплую ручку! К своему братцу-близнецу! Мне без них скучно!!!
Идут мимо прохожие. Не замечают маленькую варежку. Лишь одна сорока, что была свидетелем происходящего веселья,  пожалела варежку, ловко клювом подхватила, да на дерево повесила. А вдруг спохватится  бабушка и пойдёт ее искать.
Тем временем бабушка накормила внука сладкой манной кашкой с маслицем сливочным, уложила на послеобеденный сон, сказочку рассказала. Спохватилась по старости своей, что рукавички внука забыла вывесить сушиться.  Обернулась – глядь – потерялась одна. Вышла на двор искать. Да где найти? Все снегом замело. Белым-бело. Ничего не видно!
Тут слышит – сорока стрекочет на дереве, что-то сказать видно пытается. Тут и увидала бабушка вторую варежку. Достала с ветки. Поблагодарила сороку. Погладила плачущего котенка на варежке. Тот и плакать перестал.
А как дома рядом с братцем на одной батарее оказался, так и заулыбался по-прежнему.
А бабушка рукодельница, чтобы Валерик больше не терял варежки, пришила к ним шнурок резиновый и продела через рукава.
Да и сороку подкармливать с внуком каждый день выходила. За добро всегда благодарить нужно!
- Да сказки это все! – не поверила мама истории Валерика, — не умеют варежки ни смеяться, ни плакать. А сороки и подавно такими смышлеными не бывают.
Но вы то поверили? И правильно. И я поверила. И историю Валерика записала.

ГРУСТНЫЕ ТЮЛЕНИ ЛАРГА

Давным-давно, когда по небу не летали самолеты, а по рельсам не  ходили поезда, построил богатый купец крепкий  корабль. Нагрузил его разными товарами. Подобрал опытную команду. И отправился в путешествие.
Долго ли коротко ли плыли они по морю-океяну, но обогнули землю, выгодно обменяли товары свои на заморские, и собрались обратно. Да на той, на чужой  земле весна началась. Зазеленели деревья. Травы покрылись райскими цветами. А на эти цветы, как на ковер, вышли прекрасные женщины с большими глазами. Забеспокоились моряки, заиграла в жилах кровь, и захотелось им пить-гулять. Выкатили на берег бочку хмельного меда. И пошло веселье. Надо бы в обратный путь, но команда не хочет расставаться с новыми подругами. Уговорили они купца взять их с собой.
Подняли якоря и направили корабль в обратный путь. Плыли – плыли, заблудились в тумане. И ветер стих. Запасы продовольствия закончились. И воды нет. Ждет команда погибели. Как вдруг услышали звуки странного рожка. Сели на весла. И повернули  на этот звук. Видят – скалистый остров. На острове – замок. А в замке – странный старик с трезубцем дует в морскую раковину. Вышли все на берег. Лишь купца на корабле оставили.
- Проходите, — говорит старец, — три дня гостями будете. Если захотите плыть дальше, без разговора отпущу. Ежели нет – еще на три дня оставлю, но надо будет вам наловить мне рыбы на долгую зиму. Ну, а если и через шесть дней не уедете, оставлю вас навсегда.
Посмеялись над его речами моряки и их женщины. Зачем им оставаться на скалистом острове, да еще рыбу для старика ловить? Но виду не подали. Заходят в просторный замок. И диву даются. Как все чудно там устроено. Весь замок вырублен в скале так естественно, точно и не люди трудились над всей этой красотой, а сами Боги. Бьют с утесов хрустальные водопады. Вода успокаивается в теплых лагунах. И песок в них золотой. И солнышко на каменистых ступеньках играет.
Накормил их старик, напоил. Разморило моряков с дороги. Растянулись они на песке и проспали три дня. На четвертый день будит их хозяин острова и ведет вместе с подругами к тихой заводи. А в ней рыбы видимо-невидимо! И стали гости ловить ее прямо руками. Тут же ее разделывают и едят. А рыба сладкая! Не оторваться!  Поедят – и тут же сами купаются. И на золотом песке растянувшись, плавятся. Так прошло еще три дня. Наловили полные короба, что старик велел. Им бы плыть подальше с того острова. Но говорят морякам подруги -  наша земля хороша. А эта лучше! Наша пища вкусна, а эта слаще! Зачем нам куда-то плыть? Давайте здесь еще хоть на денечек останемся! Послушались их мужчины. И остались еще. С утра до вечера стали пить-есть, на пляжах растянувшись лежать. Ждал их купец, ждал, не дождался. Через девять дней вышел на берег. Стал команду свою искать, старика кликать. Но никого не нашел. А на его зов лишь жирные откормленные тюлени собрались в матросских полосатых майках. Кричат что-то не по-человечески. И никак их не понять. Глаза у тех тюленей большие грустные. А из глаз – слезы!
Понял тогда все купец. И бегом с острова обратно на корабль. Тюлени его долго провожали, пока их подруги не закричали в след, вроде раковина трубит морская.
С тех пор и появились грустные тюлени Ларга. Они тоскуют по родной земле. Купец очень быстро домой вернулся. Ветер попутный помогал. Историю ту не хотел рассказывать, да проболтал как-то спьяну какому-то трактирщику. С тех самых пор и говорят моряки, что женщина на корабле – плохая примета.

НАЛИМ и СТЕРЛЯДЬ

Над лиманом жил-был вдовец по имени Налим. С раннего утра и до позднего вечера проверял он свои сети. И ловил много рыбы. А сам ел мало. Но никогда ее не хватало. Потому что была у него жадная теща Стерлядь.
И ругала -  изводила она зятя за то, что мало, всегда мало ей было рыбы. Уж и семья сыта. Уж и сама Стерлядь стала большой и жирной.
А все ест, лишь бы зятя ругать да мучить. Зять не зная этого, ловит и ловит. Весь извелся. Вот как-то раз не поймал он ни одной рыбки. Сел на берегу, смотрит на пустые сети. Домой идти боится. Не ровен час теща со света сживет.
Ждала Стерлядь зятя к ужину. Не дождалась. Пришла к берегу. Увидела зятя без улова и давай ругать-поносить. Налим и нырнул в воду, в самую глубину, чтобы больше ее не слышать. Уцепился за корягу. Не хочет вылезать. И теща за ним. Тоже сидит под водой, на самом дне, за ту же корягу держится. Ни тот, ни другой уступить не хочет.
Так и сидели, пока не превратились в рыб.
С тех пор не дружат они в водоемах. И, если есть Стерлядь, Налима рядом не ищи!

МАСТЕР И МАРГАРИТКА

Он был великим Мастером. Он мог из лоскутков бархата, шелка или гипюра делать потрясающие цветы. Не удивительно, что именно ему на свадьбу Инфанты заказали розу. И Мастер изводился, делая, одну за одной,  сотни роз, оставаясь недовольным своей работой. Такие цветы его больше не устраивали. Они могли украсить прачку, кастеляншу или торговку на королевском рынке. Но ни одну из роз он не считал достойной прелестной Инфанты, которую в 14 лет выдавали замуж. Он присматривал в лавках дорогие ткани. Он бродил по городским паркам, глядя на уверенные в своей непоколебимой красоте,  гордые розы. И понимал, есть какой-то секрет в совершенстве живого цветка. И он его искал.
А Она была маленькой Маргариткой, проросшей из семечка, занесенного совершенно непонятно каким ветром, и случайно зацепившимся за старую ржавую водосточную трубу напротив окна Мастера.
Маргаритка смотрела на него во все глаза, благоговея и восхищаясь. А Мастер бросал с досадой в угол очередные творения своих рук. Маргаритка старилась от отчаяния. Поверьте! Ей было, Что сказать Мастеру! Но Он вздыхал, не замечая скромного цветка.
И Маргаритка стала увядать. Там на ржавой трубе ей было сухо, холодно и одиноко.
Если бы в этот миг полил дождь, она бы могла выпустить из своих корешков сотни маленьких маргариток. Но труба была, хотя и ближе к звездам, зато далеко от земли, и совершенно не приспособлена для жизни.
Когда Мастер всё-таки открыл окно, Маргаритка совсем высохла, протянув стебельки к мастерской и положив головку на подоконник Мастера.
- Ах ты, бедолага, — взял он в ладонь маленький мертвый цветочек, оторвав от трубы скрюченные корешки.
И великая Тайна открылась ему. Он понял загадку живого цветка.
Мастер вернулся к рабочему столу и сразу же сложил великолепную гордую розу, придав ей выражение любопытства, доверчивости и незащищенности Маргаритки.
…А через неделю состоялось королевское венчание. И на груди невинной царственной особы изящно закрывалась лепестками, как живая, роза из простого белого ситца.

ГОЛУБОГЛАЗЫЙ ОСТРОВ

Океан поежился от утренней дождливой нежности, потянулся во все стороны и увидел ее – прекрасную спящую Землю. Увидел заново, и в его Марианских глубинах вспыхнули бесконечно множественными всполохами все, населяющие его, электрические живчики.
Он увидел Землю и снова влюбился с первого утреннего взгляда, легким колыханием волн шевельнул ее пшеничные бока, упруго подтолкнул, чтобы проснулась.
А она уже улыбалась каждой травинкой, и от пробуждающихся чувств, вздулись жилы бурливых рек, затуманились синие озера глаз.
Океан начинал волноваться. Сначала совсем тихонечко. Но Земля и не верила его тишине. Волны одна за другой разноязыко стали лизать совершенно неприступные на первый взгляд кручи, подымаясь все выше и выше. Ощущая ее жажду, Океан позволял себе заглядываться и туда, где вздыбились верхушками вулканы холмов, потрескались высохшие уста суши. И вот уже его горячие притязания превратились в настоящий шторм, так что на самых холодных вершинах материка начал таять лед. По хребтам прошла дрожь. Разверзлись гольцы коленей. И бешенными напорами бросался Океан на Землю снова и снова. Их сумасшедшее дыхание смешалось в вихре тайфуна. Из необъятной бездны вырвался столб очумелой воды, закрутился и обрушился наземь млечными пятнами пены.
Отдав последние силы, Океан отступил. И даже не оглянулся в отливе, как сочились сквозь угорья и кряжи, струились и капали остатки его соленогорьких вод.
А на закате появился маленький остров с двумя голубыми озерами, влюблено глядящими на спокойную гладь Океана и умиротворенную Землю.

ЗАПИСКИ ПРИНЦУ

На пляже, возле Белого озера в погожие дни всегда много народу. Вода сверкает на солнце, аж глазам больно! Наташка приходит сюда и долго сидит на песке под ивами. Она собирает бутылки, пишет записки, закупоривает горлышки и бросает послания в воду. Одна бутылка приплыла ко мне. И я прочитала: «Меня зовут Наташка. Мне очень плохо. Милый принц! Когда ты заберешь меня? Я жду!»
Так чужая боль ворвалась в мою,  и чужое одиночество перехлестнуло моё собственное.
Я без труда нашла Наташку, когда она закупоривала очередную бутылку. Её маленький кораблик детства терпел крушение, и девочка бросала в озеро просьбы о помощи. Но её надежда на реальность сказки пробудила и мою надежду.
- Твоя бутылка приплыла ко мне, — протянула я ей записку.
- Это не правильно, — сказала девочка.
- Что не правильно?
- Не правильно, когда толстые тети приходят загорать. Они на свои тела забирают слишком много солнца, и его не хватает для маленьких.
- Твоя бутылка приплыла ко мне, — повторила я, — и мне кажется, что я могу тебе помочь.
- Как? Ведь ты же не принц! – возразила Наташка. Она резко встала, как будто я сильно обидела её, и выхватила клочок бумаги у меня из рук, — Не приходи больше на моё озеро! И не трогай мои бутылки!
Девочка ушла. И я заплакала. Потому что она унесла мою сказку. В пустую бутылку я вложила другую записку: «Меня зовут Светлана Васильевна. Мне очень плохо. Милый принц! Когда ты заберешь меня? Я жду!»
А потом закинула её далеко в кусты, и больше не приходила загорать, чтобы Наташке досталось больше солнца, и прекрасный принц, который когда-нибудь обязательно придет к Белому озеру.

ПАУК И МУХА

Чистенький горшочек был расписан в Гжели синими птицами счастья. В нем жили по соседству два прекрасных существа: Глоксиния, выпускающая из недр своих на волю бархатные колокольца фиолетовых цветов, и большеглазая муха Лика.
На улице деревья давно примеряли потерянные варежки и перчатки, а здесь, на подоконнике, было тепло и светло.
Когда хозяйка поливала Глоксинию, муха выползала из-под цветка, досыта напивалась из его мохнатых листьев и умывала черные лапки, головку и крылышки. Затем Лика вылетала из-за кружевной занавески на прогулку.
Муха беспрепятственно попадала во все закоулки просторного дома. И как-то раз заметила в углу гостиной огромного паука Ворфоломея.
До чего же он был красив! Мохнатые лапки! Тонкий желтый ремешок на талии! Красный крест по черному френчу… Но главное – его многочисленные глаза, от которых совершенно невозможно было бедной Лике оторвать взгляда.
Паук деловито и сноровисто свил несколько переливающихся паутин. Понятно, что Лика с восторгом  рассказывала Глоксинии о чудесном пауке и его творении. Та же отнеслась к пришельцу с опаской и даже отговаривала подругу летать в гостиную.
Но красота многочисленных глаз так запала в душу бедной Лике, что ни о чем другом она думать просто не могла.
На следующее утро муха сразу же полетела к паутине. К ее ужасу, тонкое кружевное строение пострадало, и в паутине запуталось несколько мушек с кухни, клоп Яшка и рыжий таракан Никодим. Несчастные готовились испустить дух, а паук, выразительно посмотрев на Лику, принялся ремонтировать порванные сети.
Несколько дней картина повторялась. В паутину попадались мухи. Паук плел новые сети. А Лика умирала от любви. Наконец она осмелилась и подлетела к хищнику совсем близко.
-Слушай! Летала бы ты где-нибудь в другом месте! – нахмурился паук. – Я же тебя дуру просто съем!
-Съешь! Съешь! Съешь! Съешь меня! – прошептала безумная Лика и самоотверженно бросилась на погибель.
На ее счастье пришла с базара хозяйка, заметила паутину, всплеснула руками и смела ее веником вместе с пауком и его новыми жертвами.
Долго Лика выбирала лапками остатки липких нитей из своих крыльев, рыдая и всхлипывая в гжелевом горшке.
-Ничего не понимаю, — утешала ее Глоксиния, — как можно вообще любить паука! Тем более, если ты – муха!
А она действительно ничего не понимала.

НЕТЕРПИМАЯ БУМАГА

Случилось это сто, а может быть двести лет назад. Один человек рассказал соседу, а тот сосед моему деду, дед отцу, отец — мне, а я поведаю вам о том, что случилось во времени том.
Привезли на фабрику странную древесину. Рассыпалась она из вагона. Точно торопилась к станкам, которые уж после изготовили из неё партию доброкачественной на вид бумаги.
Одну пачку приобрел писатель, другую художник экспрессионист, третью отвезли в Государственную Думу, четвертая разошлась по кабинетам чиновников… Короче, почти вся партия была распродана в самых респектабельных магазинах столицы.
Но бумага оказалась весьма странной. Хоть и говорят, что бумага терпит все. Но Эта оказалась нетерпеливой и даже отнюдь нетерпимой к тому, что пытались передать ей люди.
Признанный писатель сатирик, фамилию которого уж давно все забыли, но тогда имеющий успех в кругу экзальтированных особ, пытался как всегда набросать какой-нибудь памфлет. Но сколько бы он не проводил пером по чистому листу, тот стряхивал с себя чернила, как живой, и, наконец, шлепнул писателя по щеке!
Художнику повезло ничуть не больше, поскольку краски просто скатывались с бумаги, не задерживаясь на ней.
Пришли в бешенство и депутаты. Ведь все отчеты о проделанной работе кривились, корчились, а иногда… просто сгорали от стыда!
А бедные чиновники, как не выводили приписки и ложные цифры, в таблицах всплывали настоящие. А с правдивой бухгалтерией, сами понимаете, далеко не уедешь.
И уже через три дня вся бумага была возвращена обратно в магазин с жалобами и нареканиями от всех, кто попробовал ей попользоваться. Директор магазина отправил жалобу самому царю! Кстати сказать, на той же бумаге. И жалобы дошла до него в надлежащем виде.
Царь внимательнейшим образом отнесся к этой информации. Он выкупил всю партию у директора магазина. Заставил всех своих придворных написать ему мнение о государе. И бумага, конечно, вела себя надлежащим образом. То изворачивалась под перьями, то подпрыгивала, то улетала со стола. Ну, просто хулиганила к возмущению всех, кроме Императора. Его-то как раз это обстоятельство позабавило. Он даже пригрозил всем своим подданным напечатать деньги на той бумаге и выдать зарплату в соответствии с действительными заслугами!
Те пачки до сих пор лежат где-то в архивах. А, может быть, их давно выбросили за ненадобностью. Кому в нашей столице нужна бумага, не терпящая лжи?

БАРБАРИСОВЫЕ ЗАРОСЛИ

«Вот бы спрятаться в барбарисовые заросли, чтобы ни один змей не посмел потревожить мой покой», — думала маленькая птичка по имени Чи. Она надела  самый неприметный, самый серенький фартушек и принялась за дело.
Довольно быстро Чи смастерила гнездо из веточек, хвоинок и высохшего прошлогоднего мха. Когда работа была закончена, она отложила в гнездышко четыре пятнистых яичка и накрыла их своим легоньким теплым пушистым тельцем.
На ту беду неподалеку появился амурский полоз По. У него как раз по плану сегодня был яичный день. И По, царственно щеголяя золотыми обручами на панцирном черном шелке своего мускулистого тела, влез на тонкое дерево, выглядывая добычу. Патриарх знал, что яйца, добытые в барбарисовых зарослях  самые вкусные! Ага! Углядел! Очень хорошо! И По осторожно направился к небольшому гнездышку замершей от ужаса птички. Показав чудеса акробатики и не попортив шкурку, По очень быстро оказался возле гнезда.
- Ах, здравствуйте, милый По! – запела сладкоголосая Чи, — Я совсем недавно была в гостях у Вашей матушки, и она велела передать Вам низкий поклон! Она так восхищается Вами!
По так сильно растерялся, что укололся от неожиданности. Он считал себя самым лучшим в лесу. И не хотел показывать перед какой-то птичкой, что совсем не знал своей матери. Не то чтобы он ей не помогал, но даже и совсем не помнил! Но и Чи прекрасно знала об этом. Она видела несколько лет назад, как растолстевшая полозиха откладывала яйца в прелую труху возле старого кедра, и тут же бросила их на произвол судьбы. Конечно! Какое тут может быть правильное воспитание!
- А что еще говорила моя матушка? – спросил По.
- О! Она так гордится Вами! Она говорит, что Вы самый, самый красивый, самый воспитанный и самый добрый змей не только в нашем лесу, а и, пожалуй, во всем мире! И, Вы знаете, я думаю, что она совершенно права!
У бедного полоза даже глаза округлились от сладкой песни.
- Да. Я такой, — сказал он, — Передайте ей, что я очень люблю ее, очень.
Птичка затаила дыхание.
- И… как Вас зовут, уважаемая?
- Чи! Меня зовут Чи!
- Та вот, уважаемая Чи! Если Вам понадобится, ну, там, какая-нибудь помощь, я всегда рад помочь! Всегда рад! – и По, гордо держа голову, так же плавно выполз из колючих зарослей, как и вполз…
Когда вылупились птенчики, и стали просить открытыми клювиками пищу, у  Чи начались бесконечные перелеты за насекомыми и гусеницами. Но она никогда не забывала каждый день на ночь давать им уроки правильного воспитания:
- Помните! Дети мои! — наставляла она, — У вас нет острых зубов, как у тигра. Нет сильного тела, как у полоза. Но даже при самых невероятных, самых ужасных обстоятельствах оставайтесь всегда предельно вежливыми!

ПУСТОЙ ОРЕХ

Старая Орешница  знала, что он пустой, но тратила на него времени столько же, сколько на остальных своих детей, только глядя в его сторону длинно и прерывисто вздыхала. Орешки росли и зрели на дереве, отягощая ветки с завидной уверенностью, не догадываясь о внутренней пустоте своего брата.
Когда дети дозрели, Орешница сделала все, чтобы поровну поделить землю между ними для последующего роста и разбросала их в разные стороны.
-Растите в большие деревья, и давайте плоды! – наставляла она.
Пустой орех тоже получил свой кусочек земли.
Но заветы матери удалось выполнить только нескольким укатившимся в траву, поскольку их не заметили женщины из соседней деревни. Остальных собрали и понесли на базар.
Как обрадовались орехи, попав в корзину. Еще бы! Им предстояло большое путешествие! И пустой орех тоже обрадовался.
На рынке их сдали оптом и, подержав немного на складе, повезли на поезде в большой город.
-Мы едем в дальние края! – загордились орехи. И радовались до тех пор, пока не попали на стол.
Это был день рождения маленького мальчика. Пустой орех лежал на большом блюде вместе со всеми и так же как полные братья надувал щеки от важности.
-Съешь меня! Съешь меня! – пищали они.
-И меня! – повторял за ними пустой орех.
Но мужчина, который колол орехи, отложил его в сторону. Орех ведь был легкий, поскольку пустой.
-На, — протянул он его имениннику после того, как ушли гости, — сделай что-нибудь.
У мальчика уже была коллекция самодельных человечков из шишек, желудей, репейника.
Не долго думая, мальчик нарисовал на орехе носик, ротик и очки, приделал туловище и сказал ему:
-А ты будешь президентом!
И посадил его на верхнюю полку, на зависть остальным человечкам.
Пустой орех, конечно, всегда догадывался, что он не такой как все, но чтобы стать президентом целого шкафа самодельных человечков!… О таком счастье он просто не мечтал!
-У меня была возможность вырасти в целое дерево, — снисходительно говорил он своим подданным, — была возможность путешествовать по всей стране, я так вкусен, что стал бы лучшей приправой к любому блюду, но я должен нести тяжкий крест руководителя и я буду верен своему долгу до конца…
У барышень в юбках из высушенных цветов от такой проникновенной речи на глаза наворачивались слезы, они подпрыгивали на своих спичках и пищали:
-Да здравствует Орех! Да здравствует Орех!
И все подхватывали эти слова в восторге. Ведь пока не раскусишь, трудно понять, что он пустой!

КРУЖКА С ЖУРАВЛЯМИ

Я заканчивала подготовку рукописи, когда в дверь раздался долгий вдумчивый звонок.
- Вы ко мне?
- К тебе, голубушка, к тебе, — по-свойски, как будто у нее было на это право, пролепетала незнакомка, и зашла в мою комнату.
Наглухо задернув портьеры, чтобы солнечный свет не слепил глаза, женщина аккуратно закрыла пианино, уберегая клавиши от пыли. Она накинула на плечи пуховый платок, оставшийся от бабушки. Меховые тапочки ей тоже подошли.
- Может, чайник поставишь? – посмотрела она с укором, — Что-то у тебя холодно!
И, пока я колдовала на кухне, готовя нехитрое «чем Бог послал кусочек сыру», она  бесцеремонно села за рабочий стол, просматривая то, над чем я трудилась вот уже не один день.
- Здесь не то! И здесь не то! А тут просто Типичное НЕТО!- выбросила она последний очерк в корзину.
Это произвело впечатление.
- Чай? Кофе? – спросила я вежливо.
- Я же сказала – чай! Кофе мне нельзя. А то спать не буду всю ночь. Да и тебе не дам.
- Вот как? – я улыбнулась, наливая ей кипяток в кружку с забавной синичкой, потому что из всех кружек гостья выбрала именно мою любимую, — Вы надолго?
Женщина поморщилась от моего нескромного вопроса, деланно схватилась за поясницу и ответила уверенно:
- Навсегда!
- Вот как, а кто Вы? Что – то я Вас не…
- Старость я – Старость! Не узнаешь? Чай не чужие…
Что-то в ней было неестественно трогательным. Может быть, нежелание слушать, а главное – понимать. Но я доверилась этой женщине. Пока мы пили чай, Старость рассказала мне о радикулите, о мостах, которые, оказывается, ставят на зубы, о том, как вредны калории, о дальнозоркости, и конечно о бессоннице. Час за часом я проникалась к ней все большим сочувствием. Ведь она так проникновенно говорила, и слезы лились у нее из глаз на пуховый платок, и даже на тапочки. Они умудрялись попадать  и в мою любимую кружку с забавной синичкой. И там, в кружке, каждый раз от этого что-то грустно чвикало. Под утро мы обнялись, как подруги. И я предложила:
- Хочешь? Забери мою шаль навсегда!
- А можно я возьму еще и эти меховые тапочки? Они пришлись мне как раз в пору! – обрадовалась Старость.
-Конечно, забирай! – растрогалась я не на шутку, умываясь слезами жалости.
Тогда Старость выразительно посмотрела на мою кружку с синичкой. Я уже готова была отдать и ее. Но тут позвонили из редакции.
- Очерк готов?
- Нет…
- Как нет???!! – буквально закричала трубка, — Ты же обещала сегодня сдать!
- Да, понимаете, — ответила я, виновато хлюпая носом, — Ко мне Старость пришла.
- Какая еще старость? Ты что, с ума сошла? Ты когда в последний раз в зеркало смотрелась?
Я закрывала ладонью трубку, чтобы моя гостья, не дай Бог, не услышала разговора и не обиделась.
- Ты слышишь меня? – тем временем разносился по всей квартире уверенный баритон, — Быстренько прими холодный душ! Сделай зарядку! И бегом в редакцию! Обещаешь?
- Я постараюсь…
- Нет, ты пообещай!
- Обещаю.
- И ни каких разговоров о старости! Вот еще выдумала! Ну, пока!
- Пока.
Я незаметно улизнула в ванную, заглянула в зеркало. Улыбнулась себе и новому дню. Затем отдернула шторы, чтобы посмотреть, какая погода. Там сияло солнце! Я быстро забегала по комнатам, ища подходящую одежду. И Старость, хватаясь за сердце, заметалась за мной.
- Что ты? Что ты? Это же кофе! – испугалась она, когда я налила себе бодрящий напиток.
- Да, кофе! Но без него после бессонной ночи, я не смогу закончить рукопись.
Старость только развела руками, обиженно поджала ноги и вся завернулась в теплую шаль.
Я достала из мусорной корзины «не то», «не то», и «Типичное НЕТО!», скрепила степлером и умчалась в редакцию.
Мой очерк понравился, и сразу пошел в набор. По пути домой я купила торт низкой калорийности, как любила она, пакетик ароматного чая и новую кружку с летящими золотыми журавлями. Ту, с синичкой я решила подарить гостье, которая пришла навсегда.
Тихо отворив дверь, я сразу поняла, что квартира пуста. Куда-то подевались тапочки и пуховая шаль.
Я не долго горевала о странном визите. На всякий случай убрала кружку с синичкой на самую дальнюю полку. Это для Старости, если она опять вернется.
А я теперь пью из новой, на которой летят журавли.

ВИЛКА

Он не любил эту Вилку. У неё были толстые неудобные зубцы.
Вилка лежала в верхнем шкафчике стола и думала о том, что он её не любит.
А ещё он не любил тещу. Когда та приходила в гости, он непременно подавал ей эту вилку. И Вилка, уж будьте покойны, всенепременнейше старалась впиявиться в тещин язык.
Он не любил соседа пьяницу. И Вилка тоже знала об этом. И конечно правдами и неправдами старалась проткнуть небритую щеку  пьяницы.
Как то он мыл посуду,  и вспомнил о ненавистной Вилке. Но в шкафчике стола её не оказалось. «Где же эта несносная Вилка?» — подумал хозяин, и стал обыскивать всю кухню. «Наверное, теща утащила, или этот сосед алкоголик…»
На поиски нелюбимой Вилки ушли все выходные. И только вечером, выйдя на балкон, хозяин обнаружил потерю возле цветочных горшков. Ею жена рыхлила землю и забыла положить на место.
-Не смей больше никогда брать мою Вилку! – сказал хозяин жене.
-Почему?
-Это моя любимая Вилка! Она для гостей. На, почисти!
И Вилка была счастлива. Нет, она, конечно, знала, что хозяин её по прежнему не любит, но это не мешает ему считать её весьма полезной.

НАКОМОДНЫЕ СЛОНИКИ

Никакого сладу не было с маленькой шалуньей Лёськой. Пришлось матери как следует отшлёпать хулиганку, и запереть в дальнюю комнату коммунальной квартиры, которая полгода пустовала.
Лёська долго барабанила в запертую дверь, потом поняла, что это бесполезно и решила обследовать незнакомую часть дома.
Комната оказалась захламленной старыми вещами и мебелью. Сквозь пыль пробивался запах лаванды и шалфея, а сквозь дырки нестиранной тюли – нежный свет первого снега.
Лёська открыла шкаф, достала черный бархатный капор, прикинула его у зеркала, затем набросила на узкие плечи вязанную тяжелую шаль и накрасила губы жирной красной помадой.
Теперь Лёська походила на маленькую старушку, которая когда-то жила здесь.
Шалунья еще не умела читать, поэтому корешки старинных книг, из-за которых собственно, не могли никак поделить комнату наследники, не произвели на Лёську никакого впечатления. Зато взгляд её остановился на массивном комоде, где по длинной салфетке маршировали девять мраморных белых статуэток.
-Слоники! – радостно запищала Лёська и полезла на кресло, чтобы их достать.
Резная ножка кресла пошатнулось. Лёська уцепилась за салфетку и полетела на пол, увлекая мраморных слоников за собою. Всех девятерых.
И тут, ударяясь об пол, слоники заверещали как живые:
-Ай! Ой! Больно!
Лёська легла на теплый ковер и построила их перед собою.
-Вы откуда? – спросила шалунья.
-Из Индии, — ответил самый большой слоник, — Мы здесь давно стоим. На счастье.
-Бедные! Вам не скучно?
-Скучно, — ответил слоник поменьше, — у нас ведь тоже есть мечты, но никто никогда не спрашивал нас об этом.
-А чего бы ты хотел?
-Денег!
-Тоже мне, мечта! – засмеялась Лёська, — разве о деньгах мечтают? Мечтают о любви!
-Я мечтаю о любви, — воскликнул третий слоник.
-А ты? – спросила она четвертого.
-Я люблю поесть, — признался тот.
-А я – музыку.
-Я – женщин.
-Знания.
-Славу.
-А ты, самый большой? Чего ты хочешь?
-Нас девять, — ответил самый большой слоник, — это  священное число, за ним начинается новый жизненный цикл. Поэтому  многие годы мы исполняли чужие желания. Но, если ты, милое дитя, хочешь сделать нам что-то хорошее, подумай о пристрастиях каждого. Я же хочу хоть одним глазком увидеть далекую нашу Индию.
В это время послышались шаги матери. Лёська быстро вытерла губную помаду, сбросила капор и шаль, а слоников спрятала в кармашек.
Когда все заснули, Лёська вылезла из-под одеяла,  и отправилась расставлять слоников по своей квартире.
-Ты мечтаешь о любви, значит, будешь жить у Ольги. Они только что поженились, и любви у них хоть отбавляй! — произнесла Лёська рассудительно, поставив слоника на тумбочку молодоженов.
- Тебе жить на кухне, тебе – на пианино. А тебе в спальне сестер. Ты теперь будешь стоять на полке с книгами. Ты?
Лёська подумала, куда же определить слоника, который любит славу, и,  пробравшись на цыпочках в комнату писателя, поставила его прямо на рабочий стол.
- Дядя Слава непременно напишет о нем сказку, — подумала она.
В комнату нумизмата она отнесла того слоника, который мечтал о деньгах…
На следующий день она напросилась с матерью на рынок. Терпеливо, как никогда, Лёська ходила  за ней хвостом среди развалов одежды и обуви. И даже позволяла примерять на себя платки и кофточки. Она знала, что после китайцев и корейцев мать обязательно подойдет к индусам. И мать подошла.
-Дяденька! Вы из Индии?- спросила Лёська  продавца в чалме.
-Да.
-Отвезите пожалуйста моего слоника домой!
-Хорошо, — сказал индус, широко улыбаясь, и принял белый подарок в свою смуглую ладонь.
Теперь у Лёськи оставался один, самый маленький слоник, который ничего не успел сказать.
Как ни просила его девочка, как ни уговаривала, тот не проронил ни звука.
-Ты – самый маленький. И я – самая маленькая в нашей квартире, — сказала ему Лёська, укладывая его рядом на подушку, — поэтому я оставлю тебя себе. Но ты не беспокойся. Если ты чего-нибудь очень-очень захочешь, я обязательно исполню любое твое желание. Только скажи! Я сама буду твоим счастливым слоником.
И она уснула. А самый маленький слоник лежал рядом и хитро улыбался. На самом деле это он приносил счастье. И то, что Лёська оставит его себе, он не только знал, но и очень хотел этого.

ДЕВОЧКА И ВОЛШЕБНИК

Наступил последний день старого года, но что-то странное творилось в мире.
Осень давно раздела деревья, забрала с собою красочный занавес, и оставила сцену. Гудели в ожидании провода. Пауза слишком затянулась. И оркестр ветров, в который раз, повторял увертюру несравненной примы. Зрители стенали: «Где же Зима? О! Где же Зима?»… Похоже было, что красавица просто забыла о своих обязанностях.
Земля уже не знала, что делать ей на пустых подмостках в праздничный день, точно полуголая дебютантка, не выучившая роль. Остывшая, она давно не принимала дождя. И дождь, прикоснувшись к ней, превращался в лед. Льдом покрылись газоны, дома и машины. Многорукими хрустальными сосульками таращились деревья и кустарники. Машины опасно скользили по блестящему обледенелому шоссе…
А волшебник спал.
Вы знаете, что может разбудить волшебника? Нет? А я Вам скажу. Волшебника может разбудить лишь первый снег.
И вдруг, с наступлением сумерек, Зима ворвалась в город запыхавшейся метелью. Пушистая нахальная и прекрасная, она бесцеремонно и уверенно подарила себя сразу всем, по-хозяйски сдула последнюю пыль осени, одним лишь синим взором своим сковала реку, ажурным кружевом украсив берега и… отперла снежные врата.
С изысканным вкусом великолепной художницы развесила она по саду волшебника невесомые хлопья. Накрыла праздничной скатертью стол в его беседке. И волшебник проснулся.
-С доброй ночью! – сказала ему Зима.
-С доброй ночью! – ответил волшебник.
-Может, хватит сидеть в четырех стенах?! Ты же таким выдумщиком был! Волшебство бы какое сотворил!
-Удиви – сотворю!
-Удиви – удиви! Думаешь так просто удивить друга после стольких лет знакомства? Впрочем, я сегодня особенно постаралась. Выйди, да удивись!
Вышел волшебник в сад. Поглядел на роскошь белых икебан Зимы и… не удивился. Снег как снег!
-Старею, — огорчился волшебник и вернулся в дом.
Вы знаете, зачем надо волшебнику непременно удивиться? Нет? А я вам скажу. Если чародей не удивится в Новогоднюю ночь, мир не увидит нового чуда…
-Все очень мило, — сказал волшебник, — и со вкусом, — Зима еще смотрела с надеждой, — и как всегда красиво.
Эта безнадежная концовка учтивой речи насторожила её не на шутку.
-Да ведь так и заболеть можно! Ну, хватит киснуть! Выйди к людям! Материлизуйся в кого-нибудь! – Зима смотрела в зеркало, в котором не было отражения.
-Ну и в кого? В синицу? В белку? В мышку? Нет! В кошку!
-В блошку! – потеряла терпение своенравная Зима, — некогда мне тут тебя удивлять! Мне еще 600 волшебников разбудить надо! Полетела я… — и снежной птицей выпорхнула в окно.
В доме сразу стало пусто и неуютно. Волшебник заметил, что давно никто не стирал пыль с его старого рояля, и вьющиеся белые розы разрослись по всему дому, непозволительно распущенно. Картинами застыли на стенах любимые сказки.
Волшебник завел их снова. И это немного взбодрило его. Он подошел к зеркалу, круглому, как одиночество.
-Может, пойти хоть раз в своем нормальном виде? – сказал он себе, и тут же увидел свое отражение.
Это был удрученный мужчина, лет сорока пяти, во всем черном, с веками, немного опущенными на карие  пронзительные глаза. Он поправил темные с легкой проседью волосы и мягко улыбнулся своей волшебной улыбкой.
-Надо бы одеть что-нибудь нарядное, — с этими словами он стянул со стола скатерть, подаренную ему только что Зимой, и обмотал ее вокруг шеи, вместо шарфа…
Снег не хрустел под ногами волшебника, потому что он шел в нескольких сантиметрах над ним, не оставляя следов.
Город ликовал. В разноцветные окна домов выглядывали торжествующие украшенные елки, мелькали танцующие пары, иногда попадались запоздавшие влюбленные. Ото всюду доносился смех и приятная музыка. Чарующие запахи жареного и печеного щекотал ноздри. Щелчки хлопушек и откупоренного шампанского возвестили о прибытии Нового года.
Башенные часы пробили полночь.
Вдруг среди веселого шумного города волшебник почувствовал, что кто-то плачет. И он пошел на это чувство, как животные идут на запах. Вы знаете, какими чувствительными могут быть волшебники? Нет? А я Вам скажу. Добрые волшебники всегда приходят чувством на чье-то несчастье.
Посреди искрящейся радостными фонариками площади плакала маленькая девочка. Ее горячие слезы падали на зябкое заношенное пальтишко, на большие не по росту черные валенки и на снег, проделывая в нем дырочки до самой земли. И это были самые горячие снежные дырочки на свете.
«Это очень бедная девочка», — подумал волшебник, а вслух сказал:
-Зачем ты так горько плачешь? Ты не боишься, что твои слезы прожгут землю насквозь?
-А я и не плачу, — ответила девочка, моментально спрятав в рукаве соленые капельки.
Волшебник заглянул в детские глаза и с удивлением обнаружил, что девочка действительно не плачет.
Он поднял с земли ее застывшую слезинку, которая в его руке тут же превратилась в изумруд.
-Но ведь ты же только что…- произнес он изумленно, держа в руке бесценную находку.
-А теперь нет, — и девочка улыбнулась.
И волшебник удивился во второй раз.
«Это очень гордая девочка», — подумал он, превратив детскую улыбку в нежный цветок незабудки, и осторожно спросил:
- А ты сможешь рассмеяться?
-Конечно! – воскликнула девочка и рассмеялась.
И волшебник удивился в третий раз, потому что ее смех упал в ладони волшебника маленькой радугой.
«Это очень красивая девочка», — подумал волшебник, но, когда присмотрелся повнимательнее, заметил, что из глаз девочки, что так весело для него смеялась, по-прежнему бежали слезы.
Он бережно спрятал изумруд, незабудку и радугу, снял свой необычный шарф и одел его на смеющуюся — плачущую девочку.
-Каримба! Карамба! – произнес он, и шарф превратился в белый горностаевый комбинезончик, а неудобные валенки стали уменьшаться, пока не сели по ноге крохотными меховыми пимами.
Широко раскрылись детские глаза:
-Дяденька! Ты волшебник? – девочка перестала разом и смеяться и плакать.
-Да, — скромно улыбнулся волшебник, — а ты кто?
-Васька.
-Василиса Прекрасная?
Девочка опять рассмеялась, только теперь по-настоящему:
-Это мама зовет меня Василиса Прекрасная, когда сердится, а ребята Васькой.
Волшебнику понравилось, что его причислили к ребятам. И девочка почему-то не боялась незнакомого мужчину. И Вы знаете почему? Нет? А я Вам скажу. Дети, как волшебники чувствуют сердцем добро. И в глазах ее волшебник прочел лишь восхищение и ожидание счастья.
-Полетаем? – осторожно спросил он и протянул ей руку.
И лишь девочка коснулась руки волшебника, в нее тот час хлынул необычный поток шипучего газированного воздуха, много-много маленьких звенящих искрящихся шариков. Девочка стала невесомой и тоже приподнялась над дорогой совсем чуть-чуть.
-Полетаем! – смело согласилась она и оттолкнулась от земли.
Волшебник тоже радовался, тоже подпрыгивал и смеялся. И, как Васька, сбивал с крыши сосульки, и кидал в нее снежками. Его морщины разглаживались. На вид ему уже нельзя было дать никак не больше тридцати.
-Смотри! – восклицал он как мальчишка, — а я могу вот так!
-И я могу! – девочка смело кувыркалась в воздухе и прыгала до самой крыши. Щеки ее заалели. И она радовалась своему новому другу.
Вы знаете, как могут радоваться дети? Вы знаете. Они могут радоваться, не чувствуя усталости.
-Ты здесь живешь? Какой красивый домик! – девочка смело зашагала по тропинке, оставляя крохотные следы на свежем снегу.
Волшебник приподнялся над этими следами, боясь их нарушить и удивляясь, какие они славные. Сегодня он опять мог удивляться всему: звездному небу; заснеженным деревьям, старой башне с живыми часами на ней… И причина этого удивления шла впереди по тропинке, восклицая поминутно:
-Смотри, какая беседка! — или, — Смотри! Смотри! Какие узоры на стеклах!
-А у тебя есть елка? – спросила Васька, положив пальчики на дверную ручку.
-А как же!
-Она красивая?
-Самая красивая! – и шепнул в ладони, — Каримба! Карамба!…
Девочка открыла двери. Комнаты были нарядны и чисты. От недавнего запустения не осталось и следа. На стенах лучились волшебные сказки и звали в свой мир неповторимым очарованием. Фонариками летали с цветка на цветок живые светляки и бабочки. А елка, что стояла в центре, была украшена большими снежинками и гирляндами из тончайшего хрусталя, которые торжественно и тихо позванивали при каждом движении девочки. Васька, как маленький котенок обследовала все своим любопытным взглядом.
-Здорово! – наконец восхищенно выдохнула она.
-Правда? – произнес юноша волшебник. На его кудрях растаяла седина. Взмахом руки он зажег свечи и накрыл столик лучшими лакомствами мира.
-С Новым годом! – сказал он, разливая чай в хрустальные чашечки.
-С Новым годом! – сказала девочка, которая даже не заметила, как изменился волшебник.
Она откусила кусочек пирожного и вдруг стала совсем грустной, она, очевидно, вспомнила о своем горе.
-Что-то не так? – встревожился волшебник.
-Нет-нет, — попыталась успокоить его девочка, — просто, просто…
Но от этой попытки она наоборот вернулась в реальность, и вдруг заплакала, в высший знак доверия, не удерживая и не пряча горючих слез.
-Просто… меня никто не любит…
Волшебник допил остатки чая из ее чашечки и от этого заглянул в ее мысли, в ее жизнь.
-Ну, ты же знаешь, что это не так, — сказал он ласково, — Не плачь! Ты самая чистая, самая добрая, самая прекрасная девочка на свете! И сегодня я могу исполнить любые твои желания.
-Да?!!! Ты можешь все?
-Все, — скромно ответил волшебник.
-Почему же ты не сделаешь всех людей счастливыми?
-Дитя! – ответил ей глубокий старик, — всех людей сделать счастливыми не может даже Господь Бог!
-Но, почему?
-Они ищут счастье там, где его нет.
Он встал, зябко поеживаясь, поднес руки к блестящим игрушкам елки, точно греясь от их блеска.
-Я не могу исполнять желания людей, если они мне не нравятся. Много раз я пытался помочь им. Но как это сделать, если свои лучшие дни замешивают они на вине и безделье? Как убедить их, что в деньгах нет спокойствия, надежды в интригах, мечты во власти… Как объяснить им? Маленьким… смертным… что глупо тратить время на корысть, месть и ревность, когда так мало дается его для любви…
На стенах по-прежнему распускались прелестные сказки, но их уже никто не замечал.
Тикали ходики.
-Значит, они не хотят быть счастливыми, и поэтому несчастны? – тихо спросила девочка.
-Да, — ответил волшебник.
Девочка сняла с себя снежный шарф и оказалась в старых больших валенках и пальтишке.
-Ты прости, меня в таком виде домой не пустят…
Шарф снегом рассыпался в ее руках.
Морщины болью прорезали лоб волшебника, ведь он увидел недоверие в детских глазах.
-Подожди! – задержал он ее у выхода, — Подожди! У нас еще есть вот это! – он достал ее слезинку, улыбку и смех, — Пойдем!
Они поднялись по хрустальной лестнице на крышу.
Волшебник обратил лицо к звездам, и простертыми руками подбросил в небо свои сокровища.
-Каримба! Карамба! – выкрикивал он. Небесный свод стал переливаться всеми цветами радужного сияния, вспыхнули зелеными изумрудами звезды, а потом расцвели незабудками.
-А теперь загадывай свои самые заветные желания! И все, что ты загадаешь, обязательно сбудется!
С неба посыпались звезды.
-Я хочу, — подумала девочка, с мольбой глядя на небо, — чтобы наша учительница не ругала Настю, за то, что она пишет левой рукой. Хочу, чтобы бабушка не готовила суп с луком, потому что братишка его не любит. Чтобы мама не работала по ночам. Хочу, чтобы вернулся отец…
По щекам девочки опять побежали слезы:
-Чтобы взрослые не наказывали, хотя бы сегодня детей за разбитую посуду, как меня, а праздновали вместе с ними. И чтобы слепая кошка, что родила котят в подъезде, прозрела и увидела, какие они славные…
Звезды перестали падать.
-Но ты ничего не загадала для себя! – воскликнул пораженный волшебник.
-Разве? – девочка улыбнулась, опять спрятав слезы в рукаве, — проводи меня домой.
… Новогодняя ночь заканчивалась. На востоке забрезжил рассвет. Друзья мигом очутились в ее комнате. В зеркале появилось отражение девочки. Волшебника рядом не было.
-Нам пора проститься, — сказал волшебник.
-Ты еще придешь? – спросила девочка.
-О том, что ты загадала, не беспокойся, — вместо ответа сказал волшебник.
-Ты придешь? – упрямо переспросила девочка.
-Ну, конечно, — обманул волшебник, хотя знал, что теперь девочка будет ждать его всю жизнь.
-Спокойного утра! – сказала девочка.
-Спокойного утра, — ответил волшебник.
Девочка прилегла под елкой у камина и скоро уснула. Она ведь была маленькая и очень устала.
-Ангелов тебе к снам! – сказал старик и поцеловал ее в глазки.
-Ангелов тебе к судьбе! – сказал мужчина и поцеловал ее в лоб.
-Ангелов тебе к счастью! – сказал юноша, и, не смея тронуть, добавил, — прощай!
… На улице опять пошел снег. Где-то за городом уже проснулось солнце. И солнечный снег  падал, точно выделанный из молочно-апельсиновых капель. Абрикосовый густой воздух обволакивал уснувший после бурного праздника город.
А по дороге шел мальчик с золотыми кудрями.
Зима нагнала его и закружила вокруг снежным виром.
-Я никогда не думал, что ты так удивительно хороша! – воскликнул мальчик.
-Да, я такая! – ответила Зима.
-Ты переливаешься в таком великолепии! – говорил мальчик.
-Продолжай, — великодушно позволила Зима. Она любила, когда ею заслуженно восхищались.
-Я счастлив! – сказал волшебник, — я могу снова удивляться!
Мальчишка шел к своему дому, бережно обходя следы крохотных пим, радуясь, что не позднее первого января все желания девочки исполнятся.
И Вы знаете, почему волшебник больше никогда не придет к девочке? Нет? А я Вам скажу. Потому что ни один волшебник не имеет права делать чудеса дважды для одного и того же человека. И в жизни каждого, хотя бы и во сне, чудеса случаются только раз.

Светлана Савицкая

P.S. Из переписки в Интернете (вопрос-ответ): «….Сейчас мы организовываем сеть музеев сказок Светланы Савицкой. В чем их секрет?
Сказок у меня что-то около 450. Они выходили несколько раз. И была 3 года
передача «Сказы Богородского уезда».

http://www.skazswet.ru/savickaya/bogorod.htm

Теперь организованы музеи при детских
библиотеках. Там куклы, поделки, книги , рисунки и фото к моим сказкам.

http://foto.mail.ru/mail/skazswet/938/

Там проходят постоянно детские утренники и вечера поэзии и прозы и творчества и
Дни Доброты. Когда взрослые дяденьки с денежкой дарят малышам за их рисунки
и сказки подарки. И такие заслуженные подарки ребенок не забывает!
Таким образом мы, минуя порочную систему навязывания информации нашим детям
с телеящика изнутри боремся за мировозрение детей и их правильное воспитание
и привлечение детей к чтению ( мы это делаем в основном в библиотеках).
Музеи не самостоятельные. Они при детских учреждениях.
Если у вас возникнет желание. Могу посодействовать».
*****

Нина Ротта

У Нины два высших образования – техническое и гуманитарное. И это всегда только хорошо для писателя. Глубокое владение какой-либо житейской  профессией привносит особую лингвистическую окраску в произведения авторов и в композиционные построения самих произведений.   Как, например, в представляемом сегодня  рассказе «Я вернулась к Вам, люди». Ряд как бы лирических отступлений формируется в единое тело повествования.
Нина Ротта публиковалась в российских и зарубежных изданиях. Она — шеф-редактор литературно-аналитического журнала «Рецензент». К своей писательской биографии непременно присовокупляет: «Эстонка с румынскими корнями, считающая русский своим родным языком».

Нина Ротта

Я вернулась к вам, люди!

 Я был в гневе на друга и сказал ему об этом; гнев
 прошел. Я был в ярости на врага и не сказал ему об
 этом; гнев усилился.
Уильям Блейк

Я всегда нервничаю перед любой поездкой, хотя летать в столицу приходится частенько. Какая-то первобытная тревога, нежелание перемен. А тут задержка авиарейсов: погода просто взбесилась.
И вот я в мягком вагоне поезда Красноярск-Москва. Борис провожает, ждет отправления, смотрит вслед. Мы знакомы уже лет двенадцать. Он выхаживал меня в частной клинике после операции, собирая по кусочкам физически и морально. Только мой Пигмалион не смог вдохнуть в меня полновесную душу. Я живу не взахлеб, а в полдыханья. Полутона в звуках, освещении, общении. Эдакая полужизнь.
Любимая моя поза – забраться с ногами в кресло, сжаться, как зародыш в материнской утробе. Боренька все чувствует и качает меня, как ребенка, на коленях, мурлыча на свой лад:

Это дождь.
Это дождь, вот увидишь.
Он прольется,
Пройдет этот дождь.
Слышишь?
Он барабанит по крышам.
Но пройдет.
Он пройдет.
Все пройдет.

Люблю ли я его? Не знаю. Однажды наблюдала, как огромная черная овчарка подбиралась к стайке голубей. Пес не делал резких движений – просто перетекал из одной позиции в другую, пока не оказался рядом с глупыми птицами. Так и Боря придвигался постепенно, все ближе и ближе, пока не стал частью меня, которая не пугает и не тревожит. Он единственный человек, которому доверяю. Я без него не смогла бы жить.

Со мною в купе едет семейная пара с шестилетней дочерью. Ребенок милый – светлые волнистые волосы и карие смеющиеся глаза. Напоминает меня в юности. Только я уже разучилась улыбаться.

Девчушка первой влетела в купе и доверчиво протянула маленькую ладошку с тоненькими пальчиками.
- Я Алика Мустяцэ.  Ты Пушкина любишь?

- Ариадна Головина. Можешь звать меня Ариной.
- Ага, и здесь Пушкина поминают?! – это следом появляется отец Алики — начинающий матереть мачо с маслянистыми глазами ловеласа и обволакивающими нотками низкого голоса. Из-за его плеча выглядывает пикантное личико супруги. Вот пусть она и бдит.

- Имечко у Вас редкое. А я – Виталина. Никаких сокращений не принимаю. Что же Вы так безжалостно с «Ариадной» поступаете?- ее слова звучат чуть капризно, но задорно и дружелюбно.
- Приятно познакомиться, Виталина. Только «Ариадна» — слишком роскошное имя для повседневности, чтобы трепать его всуе.
- А мое имя роскошную женщину не интересует? Запомните: я Виктор — Победитель

Меня раздражают его игривость и откровенно раздевающий взгляд. Отторжение на физиологическом уровне. Как будто тебя облапили грязными руками.

Родители укладывают вещи, а Алика садится на мою полку, достает из  розового рюкзачка книжку и начинает безо всякого предупреждения читать откуда-то из середины:

Вдруг слышу крик и конский топ…
Подъехали к крылечку.
Я поскорее дверью хлоп
И спряталась за печку.
Вот слышу много голосов…
Взошли двенадцать молодцов,
И с ними голубица
Красавица девица.

- Ой, Ариночка, замучает Вас дочка своим Пушкиным. Нас с матерью она уже достала.
- А вот бабушка говорит, что я хорошо читаю, – детский картавый голосок звучит слегка обиженно, — Арина, а у тебя жених есть?
- Жених? Пожалуй, нет.
- Тогда на новом месте приснись жених невесте. – Выкрикнув хором, Виктор с Аликой хохочут. Начинается возня, легкая потасовка. У обоих счастливые лица. Сама поездка их радует и забавляет. Виталина молча роется в сумочке, достает сигареты и без тени сомнения предлагает: «Арина, пойдем — покурим»

*****

- Не напрягайся ты так. Ничего, что на «ты»? Знаю я, что Витька бабник. Но он дочку без памяти любит. Будешь такой ледяной, он из охотничьего инстинкта полезет с лапами и разговорами. Ты уж извини, что я так прямо. Привыкла, что к нему бабы льнут. А твоя реакция неожиданная. Достали мужики, что ли?
- Нет, все нормально.
- Странно. У тебя походочка – мальчишки, за мной! А сама строгая, как дамочка в «Кудряшке Сью».
- Точно. Заработалась я. Все мысли там.
- А я вот пококетничать люблю. Говорю Витьке, что рано за него замуж вышла, раз меня и другие мужики интересуют. А он мне в ответ: «Тогда бы я решил, что слишком поздно на тебе женился». Представляешь?

Виталина небрежно стряхивает пепел мимо урны. Своеобразная фемина: овальное смуглое личико со вздернутым носом; пухлые, ярко накрашенные губы женщины-вамп; манерно изогнутая кисть руки, держащая длинный мундштук с сигаретой; выставленная напоказ пышная грудь, широкие бедра, обтянутые коротенькой юбчонкой. Вита напоминает австралийского попугайчика своим ярким боевым оперением и беззаботным щебетанием. Но глаза цепко впиваются в мое лицо, пристально, без тени смущения, оглядывают фигуру. Рядом с нею я гламурно сера в строгом брючном костюме. Полутона, как всегда, во всем: макияж, цвет одежды, манера общения. Закончив осмотр, женщина удовлетворенно замечает:

- Не парься. Витьке другой типаж нравится — чтоб баба броская была и с формами. А у тебя сухая линия бедра. Мужику и подержаться не за что.

Виталина мне даже симпатична — органичная в своей вульгарности. Я знаю, чего от нее ожидать. Мы сможем мирно сосуществовать, не угрожая друг другу и живя в разных измерениях.

Забираюсь на свою полку. Мягко, хотя сквозь хрустящую льняную простыню чувствуется колючесть ворса бархатной обивки. Ритмичное постукивание колес расслабляет и убаюкивает. Начинаю дремать с мыслями о Борисе, его ненавязчивом внимании и заботе, нашей предстоящей поездке в Испанию через две недели, его жене, воспитанной ухоженной женщине элегантного возраста. Ведь знает она обо мне все эти годы и терпит. Зачем? Почему? Странно, но я никогда не задумывалась об этом раньше. Мысли все ленивее, медленнее, медленнее. Засыпаю…

Я несусь по длинному полутемному коридору на бешеной скорости. Постоянные резкие повороты и странная мозаика перед глазами: черно-белые квадраты преображаются во все новые черно-белые прямоугольники. Слышу неясные голоса и понимаю, что меня тащат куда-то, а мелькание все усиливается, пока не сливается в сплошную серую ленту.

- Сильно ее покалечили. Чудом девочка выжила. Сатанисты хреновы!
- Борис, кажется, дозу мы ей неправильно рассчитали. С виду она крупная, но легонькая. Долго будет выходить из наркоза.

*****

Белая больничная палата. Потолок высокий с трещинкой в правом углу. Я ее изучила вдоль и поперек. Я знаю ее лучше, чем линии на собственной ладони. Мне нравится, что она далеко, и я могу долго на нее смотреть. Иногда мне кажется, что полоска движется потихоньку – становится длиннее и шире. Я неотрывно наблюдаю за ней: неуловимые миллиметры прибавления почти не заметны, ощущение нереальности и неуместности происходящего.
Возникает лицо лечащего врача, как бы зависает надо мною, пропорции его искажаются: прямой нос, квадратный подбородок, темные глаза в сеточке морщин за стеклами очков. Губы доктора шевелятся, но я все равно не слышу и …не желаю слышать. Отключиться бы от всего.

- Адочка, доченька, ну скажи хоть слово! – Мама с мольбою смотрит на меня заплаканными глазами. – Съешь грушу, доченька! – опять ее слезы. Я пытаюсь ответить, но не могу. Мне трудно сделать даже легкое движение. Не надо еды. Только тишины хочу. Я знаю, что очень люблю тебя, мамочка. Только не мучь ты меня, не дергай, не тревожь.

- Борис Андреевич, Адочка меня совсем не слышит? Не узнает?
- Все пройдет. Она выходит уже из шока, говорит с Вами, но про себя — глазами отвечает. Потерпите. Покой и только покой.

*****

Просыпаюсь от голоса Алики. Она устроилась на моей полке и старательно читает именно мне, сонной:

Взошли толпой, не поклонясь,
Икон не замечая;
За стол садятся, не молясь,
И шапок не снимая.
На первом месте брат большой,
По праву руку брат меньшой,
По леву голубица
Красавица девица.

Крик, хохот, песни, шум и звон,
Разгульное похмелье…

- Ребенок, а где родители? – убираю вьющиеся пряди с лица. Хочется по-детски потереть глаза кулачками и потянуться. В открытое окно бьется летнее солнечное утро. Как тогда…

*****

Мы столкнулись с Людмилой Сергеевной, моим университетским преподавателем экономики, на Красном проспекте. Наш первый курс злословит над ее нарядами «а-ля выпускница Смольного института», привычкой закатывать глаза в восторге, бормотать всякую ерунду типа «культура — мультура, экономика должна быть экономной». Вообще, Сергеевна славная. Она старомодная, уютная старушка, по-житейски мудрая, хотя в мои восемнадцать любой сорокапятилетний человек кажется уже «преданьем старины глубокой». Вот сейчас она беззлобно выговаривает мне об умении одеваться скромно.

- Адочка, разве можно так откровенно себя выставлять? Топик под пиджак без лифчика надела. Эта шифоновая просвечивающая юбочка. Конечно, у тебя талия тоненькая. Но ведь бедра хорошо развиты. Ты девочка пышная.
- У меня все прикрыто: и коленки, и грудь, и плечи. – Притворно жалобно возражаю я. Беседа меня вдохновляет — пересказ в лицах получит гран-при в поточной аудитории.
- Адочка, но так нельзя. Ты посмотри – на тебя все оглядываются. Я же добра желаю. – Голос Людмилы звучит проникновенно. Но мне по-прежнему весело, и я не могу сдержать улыбки. Солнечным утром радует абсолютно все: мое отражение в витрине магазина, забавный разговор с преподавательницей, люди, снующие по улице.

- Адка, вот ты где. Извините, Людмила Сергеевна, – это на нас налетела Олюн, моя однокурсница. – Пойдем, пойдем быстрее. Помощь твоя нужна.
- Но мне еще на тренировку, а потом на семинар к Людмиле.
-Ты что ничего не знаешь? Сергеевне орден дали. Нам в деканате сказали. Мы уже всем курсом скинулись – купим ей офигительные туфли. Вон и дядька поможет. – Она кивает на стоящего в тенечке усатого мужичка неопределенного возраста. Он такой забавный – пузатенький, коротконогий, но лицо доброе и улыбается мне, как родной. Славный у Ольги родственник.

- Адка, ты же 37 размер носишь как Людмила. Вот и примеришь туфли у дядьки дома. Здесь недалеко…
- И у тебя 37 размер.
- Не могу я. В больницу надо. Простыла. – Замечаю, что Оля очень бледная, ее даже слегка знобит.
- Хорошо, Оль. Только у меня денег с собой нет на подарок. Можно завтра принесу?
- Можно, можно. Ты иди, иди.

*****

Открываю глаза. Голова кружится, улетаю куда-то. Не понимаю, где я. Чужая комната: застеленный черным сатином стол с большим куском хрусталя. Рядом кресло с высокой спинкой и кушетка, застеленная одеялом из овчины. А почему я на полу? Руки и ноги занемели. Мне зябко. На стенах комнаты иконы, перевернутые «вниз головой». И кругом горят черные свечи…Олька, Олька… ее перепуганные глаза. Пустите, нет, нет нет-неееее…

Ужасный сон. Струйки пота бегут по ложбинке между грудей. Сердце готово лавиной сорваться вниз. Я загнана в тёмную яму. Упираюсь руками и ногами в отвесные глиняные стенки и пытаюсь удержаться. Ощущение безопасности на несколько минут, а потом  скольжу вниз и падаю снова и снова. Ногти сломаны, пальцы кровоточат. Я живу так последние двенадцать лет. В ловушке моих снов.

Ненавижу. Себя ненавижу — доверчивая дурочка, готовая бежать на помощь, улыбаться встречной улыбке, щебетать в ответ на чужую радость. Что я имею взамен – 7 операций, тяжеленных и болезненных, бессонные ночи или такие жуткие сны. Забыть, все забыть. Молчать, никому ни слова. Не жалеть никого. И себя в первую очередь.
Но почему я должна забыть?! А если и мне попробовать, как входит нож в человеческую плоть? Олька? Эта предательница? А зачем? Она своей тени боится. Как она блеяла в больнице:
-Адочка, прости, прости. Не говори никому обо мне. Я тебя умоляю. – И рыдала в голос, целовала руки. Я ни пошевелить ими не могла, ни ответить. Немота. Крик, застрявший в груди:
- Прочь, Олька! Шалава! Ненавижу. Но живи, если можешь.

Кто еще? Дядька? Веселый толстяк, с добрыми глазами, забавной щеточкой усов:
- Эй, Усач, принимай гостью. Какую тебе цацу Олька прислала вместо себя…

Усач. Я пытаюсь его увидеть, вспомнить, но не могу. Только голос… противный такой, цепкие пальцы…слюнявые губы…

*****
- Алика, а где родители?
- Мама курит, а папа пошел в вагон-ресторан.
- Я тоже пойду — позавтракаю.

А теперь все быстро-быстро: умыться, накраситься и вперед. Главное – цель. Это всегда бодрит и веселит. Свобода? Будет тебе свобода! Только бы изжить последний страх и не сорваться. Вперед. Не дрожи, Арина. Ты же лицо фирмы: Борька свою клинику пластической хирургии назвал твоим именем – «Ариадна». Звучит гордо. Выше голову. Грудь вперед. Спину ровнее. Походка от бедра. Ладошки мокрые? Ничего. Этого не видно. Главное, голос не должен дрогнуть. Нужны певучие глубокие нотки. И чуть с ленцой. Блеф? Пусть. Сегодня все можно. Изжить последнего демона. Изгнать из себя.

- А, Ариночка! Ты сегодня совсем другая. Теплая Снежная королева.

Терплю. Свою руку не убираю, усыпить внимание и нанести удар. Ой, он уже млеет, растекается по стулу:

-Все вы, бабоньки, одинаковые. И вечная ваша дилемма: отказать нельзя отдаться.

Размечтался, ты же неотразимый. Казанова ты наш! Говори, говори, а я улыбнусь в ответ. Забыла, как это делается? Обольстительней, Ариша. Так, чтобы у него все напряглось. Ага, его рука уже на моей коленке. Хорошо. Прикрой глаза, а губы чуть приоткрой. Вроде и ты млеешь. А теперь пушкинским стихом по эрекции…

- Она глядит ему в лицо.
А это с чьей руки кольцо?
-Не понял?
-Привет, тебе от Адочки, Усач! *

*****

Паренек стоит на тротуаре и растерянно смотрит на прохожих. Неуверенно подходит ко мне.
– Не могли бы Вы сказать, как добраться до Снегирей пешком? – Руки его нервно теребят ремень спортивной сумки, голос тихий мягкий, глаза с грустинкой; одет в старенькую, но чистую одежду. Господи, но до Снегирей очень далеко: туда на автобусе езды больше часа.

- Может, дать денег на проезд? – лезу в сумку за кошельком.
- Мне неловко. Но, если я не найду брата, то придется возвращаться пешком на Первомайку. – Уже заученно зачастил он. Мне становится смешно. Прямо как в анекдоте: дайте воды попить, а то так есть охота, что переночевать негде. Протягиваю молча мальчишке 50 рублей и ухожу, улыбаясь. Меня опять можно обмануть. Я вернулась к вам, люди!
————————
* Мустяцэ – усы, усач (перевод с румынского)

*****

Было это давно. Так давно, что орлы летали выше проводов, настоящие мужчины осыпали своих возлюбленных мандаринами, а за небольшие, но хорошие деньги, даже барана можно было оформить студентом в любой институт. Жил тогда на Кавказе один человек. Фамилия его была, пускай, Швилидзе. Звали его, пускай, Георгий. Пускай, он был — хороший человек, хотя денег у него было, даже по нынешним понятиям, много. Деньги у Георгия Швилидзе, образно выражаясь, росли на деревьях. Если же выражаться конкретно, то на деревьях росли мандарины-шмандарины, хурма-шмурма, виногорад-шминoград и другие злачные культуры. Кстати, о культуре. Георгий Швилидзе свято соблюдал культурные обычаи предков, был гостеприимным хозяином, хорошо пел за столом, знал наизусть стихи Шота Руставели и Важа Пшавела – но, к сожалению, это не давало ему права в графе «образование» писать «высшее». Так что, с точки зрения Министерства образования, Георгий Швилидзе был человеком некультурным. Зато он много работал, а зарабатывал еще больше. Говоря современным языком, Георгий Швилидзе уже в те далекие времена имел свое индивидуально-частное предприятие с полностью упрощенной системой налогообложения. Но тогда таких слов не знали, хотя жили, в целом, неплохо… И все-таки – чего стоит твоя жизнь, если некому передать свои мысли, свои связи и накопленный на сберегательных книжках опыт?! Дерево одинаково не может жить, как без корней, так и без семян. Человек бессмертен, пока у него есть дети. Был сын и у Георгия Швилидзе. Единственный. Звали его Зурабом.

Этот Зураб был стройным как пирамидальный кипарис, могучим как занесенный в Красную книгу барс; и не было во всей Грузии рога, который бы сын Георгия Швилидзе не осушил в один глоток – максимум в два… Ничего не жалел Георгий для своего Зураба! Джинсы Зураб носил такие, что когда он подходил к другим юношам, те должны были или бежать прочь или сразу снимать штаны – потому что ходить в штанах рядом с джинсами Зураба было так же неприлично, как играть на скрипке в присутствии Паганини. Настоящие были джинсы, вареные в молодом грузинском вине… Ездил Зураб в слегка подержанном Рокфеллером мерседесе. А сигареты курил настолько благоуханные, что даже Минздрав забывал предупреждать о вреде куренья для вашего здоровья… Умом тоже Бог Зураба не обидел. В свои восемнадцать лет он так быстро умел переводить рубли в доллары, йены и обратно, что нью-йоркские банки за ним не успевали, а у редких японских туристов при расчетах с Зурабом распрямлялись глаза!

Все это, конечно, радовало отцовские чувства Георгия Швилидзе, но он мечтал, чтобы его Зураб был официально образованным человеком и мог смело смотреть в глаза нужному пункту анкеты. Поэтому с детства учился Зураб в самой лучшей средней школе, где «математику» с «трудом» преподавал настоящий бывший князь, а буфетом заведовала дальняя родственница царицы Тамар. Учителя нарадоваться не могли на Зураба Швилидзе; говорили про него: «Этот мальчик посмотрит, как рублем подарит – причем, в буквальном смысле!» И Зураб щедро смотрел не только на учителей, но и на представителей вышестоящих инстанций. По окончанию школы он получил аттестат, который смело можно было выставлять в музее самого батоно Ленина, прямо рядом с его партийным билетом №1.

Но не только этого хотел для своего сына Георгий Швилидзе. В мечтах он видел Зураба студентом одного из московских институтов с преподаванием буквально всех предметов на иностранном языке. И так сильно умел мечтать Георгий Швилидзе, что его мечта передалась людям, от которых это зависило. Не сама, конечно, передалась – друзья помогли передать: потому что одному носить такую сумму в чужом городе не только опасно, но и физически тяжело… А потом накрыли настоящий грузинский стол и немножко покушали – так покушали, что все городские химчистки потом были завалены одеждой с пятнами от лобио и сациви, а профессорские внуки еще долго стреляли «Хванчкарой» из водяных пистолетов. Клянусь хлебом, если бы большую политику делали за такими столами, любому  сенатору-ястребу стало бы ясно, что ароматный сулугуни гораздо лучше вонючих «першингов»!

Стоит ли говорить, что на вступительных экзаменах в институт Зураб Швилидзе показал знания, за которые нужно было ставить «шестерка» — если бы такая оценка разрешалась правилами. А так поставили по минимуму – одни «пятерки». Но и этого хватило для поступления.

Казалось бы, все сбылось, как хотел счастливый отец – ложись в могилу, отдыхай, любуйся делом рук своих! Но, недаром, грузинская мудрость гласит: «Мало поступить в институт – надо его закончить». И Георгий Швилидзе еще больше засучил рукава и всего себя отдал земле, зная, что ее соками будут питаться строгие экзаменаторы сына в далеком институте.

Год прошел, и другой миновал. Георгий работал, Зураб учился. Но, хотя телом Зураб Швилидзе подчинялся порядкам, заведенным в столичном институте, — душа его рвалась к праздникам и развлечениям, свойственным молодости. За это трудно осуждать. Только в зрелом возрасте мужчина способен спокойно проводить взглядом красивую женщину, при условии, что эта женщина – его родная бабушка… Что же говорить о Зурабе, при виде которого даже женщины-секретари партийных организаций забывали три источника, три составных части марксизма? Женщины, женщины… Зураб, конечно, не мог перед ними устоять и, практически, все время лежал. Когда он ненадолго поднимался, то смотрел с друзьями видео-шмидео, кушал шашлык-башлык и пил коньяк-маньяк, Э, иначе, откуда силы?

Конечно, такой образ жизни не мог не отразиться на знании французского языка – а именно язык Джо Дасена выбрал Зураб своей будущей профессией. К моменту завершения курса из всего французского языка Зураб хорошо знал только денежную единицу Франции, названия популярных одеколонов и цветистое выражение «Генерал де Голль». Но и этого оказалось достаточно для получения диплома с отличием. И все благодаря неустанным трудам Гергия Швилидзе – благо, в семьях нужных людей слова «бастурма» и «чурчхела» были первыми, которые произносили розовые младенцы после слова «дай».

Так что оставалось Георгию только устроить сына на работу – даже не обязательно в столице – пускай, это будет небольшой провинциальный город на юге Франции: Ницца, например, или Канны. Или, что там у них бывает… Уже и виноград Георгий вырастил для ихнего Президента – а какой настоящий француз устоит перед лозой, где каждая ягода обещает лишний год жизни с молодой женой? Но тут беда случилась. Умер наш Руководитель, который казался вечным. Смолк звон медалей на его большом пиджаке, и черный ворон склевал его густые брови. Смутное наступило время: пароходы сталкивались с мостами, грузинские кинто поехали учить жизни Израиль, а нужных людей из столичного института уволили и набрали ненужных. Резко нарушилось расписание самолетов и поездов – в результате опоздала посылка Георгия Швилидзе, которая этих ненужных сделала бы опять нужными… Вы скажете, каких-то день-два? Да, наверное. Но за эти день-два Зураба Швилидзе распределили в якутскую деревню преподавателем французского языка и литературы. И ничего нельзя было переделать!  Сильно горевал Георгий Швилидзе: волосы рвал на груди столичных знакомых, прозевавших Зураба. А дорогую посылку, с горя, раздал нищим в первом же конструкторском бюро.

Но недаром говорят: «На Кавказе мужчинами не становятся, ими родятся!» Вот и Зураб Швилидзе стойко принял удар судьбы и остался настоящим мужчином даже в далеком якутском селе. Хотя не мне вам говорить, как это трудно, когда температура вокруг не поднимается выше минус тридцати градусов…

Якутская школа встретила Зураба хорошо: без малого четыре десятка раскосых ребячих глаз с восторгом обратились на могучего красавца-учителя.

- Здравствуйте, дорогие мои! – сказал им Зураб. – Я буду преподавать вам французский язык. Первое французское слово, которое мы сегодня узнаем – это «гамарджоба».

- Комар в жопу ? – переспросил самый сообразительный мальчик по имени Оймякон.

- Нет, батоно, — погладил его по голове учитель, — Гамарджоба – по-французски значит «здравствуй»…

Вы уже поняли, да? Зураб Швилидзе вместо французского языка решил преподавать якутским детям грузинский. И он поступил благородно, ибо, если о ценностях французской культуры он мог только догадываться, то ценности грузинской культуры он впитал в кровь вместе с материнским маджари. Результаты не заставили себя ждать. Скоро первичные и вторичные признаки великой культуры растопили вечную мерзлоту сурового края. Грибы и ягоды, наконец, осознали свое предназначение, и восхитительный французский напиток – чача – заструился в жилах местных жителей. Трепетный шансон «Тбилисо» поплыл над крышами оттаявших яранг. И даже рассудительные северные олени стали пугать страстью своих важенок. А что говорить о людях?.. Азартная кровь Швилидзе, казалось, перелилась к ним. Мужчины забросили привычные нарты и целиком отдались игре в нарды. Они научились мужественно проигрывать в эту вечную игру своих опостылевших жен и пару горстей золотого песка, который встречался здесь гораздо чаще, чем сахарный. Во весь голос заговорили первобытные инстинкты. Мощный демографический взрыв потряс забытую деревню, и первых мальчика с девочкой назвали Мцхета и Нарекала…

Лишь один человек – Зураб Швилидзе – на этом празднике жизни, порой, не смыкал глаз долгими полярными ночами, уставясь в фитилек видеомагнитофона.Что там мерещилось ему? Голые красотки  на золоте далеких пляжей? Голые красотки в роскошних автомобилях? Наконец, голые красотки, утопающие в персидских коврах? Да. конечно. Но все это заслоняли голые красотки из его незабвенной студенческой жизни… И, конечно, желание оправдать надежды своего отца – Георгия Швилидзе. Зураб отсылал ему полные сурового достоинства письма с золотым песком, а сам не забывал делать зарубки на могучей карликовой березе, убыстряя ход времени. Только через три года он мог стать из молодого специалиста свободным джигитом. Только через три года…

И время шло. Вот уже первые выпускники Зураба должны были покинуть стены деревенской школы и унести свои знания в оленьи стада. Оставалось совсем чуть-чуть… Но случилось тут, как в дешевой мелодраме. Удар нанес Зурабу его лучший и любимый ученик – Оймякон. Этот мальчик весь отдался изучению французского языка и так в этом преуспел, что перестал понимать якутский. И вот по окончании школы решил поступить в тот же столичный вуз, который закончил Зураб…

Провожала Оймякона вся деревня. Несколько раз его догоняли и возвращали с дороги, чтобы опять провожать. Если вы видели праздничные забеги из Тбилиси в древний город Вардзиа, то получите представление об этих проводах! А когда проводили в последний раз, то вместо нарт случайно запрягли нарды… И, надо сказать, первыми подмену заментили собаки, которым бросили на ужин не те кости: ва, кому охота вместо еды грызть этот «шэш-бэш»?

А вслед за Оймяконом ночью исчез из деревни и Зураб Швилидзе. Исчез, не получив в кассе «северные», «колесные» и «отдаленные». И долго полярная милиция потом пыталась установить: что делал молодой учитель в ночь с пятого сентября на первое апреля. Никто не сказал…

Оймякон же удачно добрался к лету до приемной комиссии столичного института и на собеседовании на чистом французском языке сказал ученым мужам:

- Гамарджоба!

Вы, конечно, решили, что бедного мальчика с позором вытолкали из храма науки, и он проклял страшным якутским проклятием имя своего учителя французского языка? Признайтесь? Что ж… Вам трудно отказать в логике. Но есть другая логика. Логика чести, логика преодаления! И по этой логике экзаменаторы Оймякона сердечно пожали ему руку и сказали – подчеркиваю! – сказали по-французски:

- Гамарджоба, генацвале!

A потом, в рамках собеседования поговорили о великой французской культуре, помянули добрым словом исторические земли, из которых сложилась Франция – Имерети, Картли, Кахети, Хевсурети и другие… Немножко посмеялись, вспомнив любимого певца французского народа Бубу Кикабидзе. Словом, хорошее получилось собеседование, теплое, как поздний сентябрьский вечер на проспекте Руставели… Вот так якутский самородок Оймякон стал студентом.

Вай мэ! Я вижу ваше лицо, и мне, конечно, чуточку весело. Хорошо, хорошо… В этой притче нет загадок. Помните, я говорил о логике чести? Вот по этой логике, спасая честь сына, Георгий Швилидзе опередил приезд Оймякона в город вечно голодных преподавателей высших учебных заведений. С помощью друзей, и соседей он сделал им такое большое коммерческое предложение, что следующие пять лет они ходили на работу, практически, только из уважения к Оймякону.

А недавний якутский провинциал покорял всех своими способностями. В числе первых его послали стажироваться по специальности в столицу Франции. И, хотя в этой столице не было Эйфелевой башни и  Лувра, но Оймякон ничего не заметил – потому что Тбилиси тоже красивый город.

И вас уже, конечно, не удивит, что в небольшом грузинском селе очень скоро тепло встретили нового школьного учителя французского языка по имени Оймякон.

- Здравствуйте, дорогие мои, — сказал он детям, так же, как много лет назад это сделал Зураб Швилидзе. – Первое французское слово, которое мы сегодня узнаем – это «Гамарджоба»…

И нетрудно догадаться, что успеваемость по французскому языку в этой  школе была самая высокая в мире. Как, впрочем, и у всей деревни до последнего попугая!

Вот и все… Хотя нет, не все.

Думаю, вам будет интересно: у Зураба Швилидзе родился сын. Он хотел назвать его Ираклий, но, осуждая тогдашнего иракского диктатора Саддама Хусейна и его политику на Ближнем Востоке, назвал сына Кувейтий.

Вот теперь все.

Сакартвело!

Насколько оригинален природный голос певца настолько самобытна и философична поэзия многостороннего таланта нашего земляка, в которой  с любовью использованы глубинные залежи русского языка и неологизмы. С полным доверием к своему читателю Борис Клетинич сообщает нижеследующее.

«Я — профессиональный сочинитель. И, хотя не зарабатываю литературой, отношусь к ней серьезно. Мне 50 лет — возможно, у меня еще порядочно времени для жизни и работы, но об этом нельзя судить. Во всяком случае, есть потребность собрать книгу стихов, заключающих мое время от юности до наших дней. И прежде, чем дойдет до типографского непоправимого набора, я бы публиковал её небольшими сериями в Инете. Методом ротации. 3-4 стихотворения в неделю. Или в месяц. Чтобы оценить как бы со стороны».

  Борис Клетинич

***

Тяжко женщине,

носящей во чреве меня:

ведь давно разлюбила,

давно мои локоны срезала

срамоту облаков, напевая под стирку, кляня,

в утро после зачатья

сушиться на солнце развесила.

Сквозняки-свистуны в облаках коченеют

воинственно.

Я зачат как кирпич!

Вы, поветрия светлого издавна,

помогите убресть – не хочу начинать! –

в-досвояси,

потому что мне здесь

дочерна

изваляться!

Я в тылу у вандалов, я в их паволоке осадной.

Я как кремль обречен.

Меня воздух сей не проворонит!

Где бы ни был я, чистый, -

ненависть гонит обратно.

По листам скороспелым осенним

во чрево любимое гонит!

Осень 1979, общежитие ВГИКа

***

Как прививка к ручьям,

буреломам, курганам,

заплелась колтуном,

породнилась с бурьяном.

Не проси увести

в незнакомое место:

Ты прекрасна везде.

Ты нигде не известна.

То к ладошке с пшеном

льнёшь с ужимкой блаженной,

то увечишь с высот

дробным градом движений!

Но — проходишь

сполна-а-а

над изгибами брода.

Ты одна-а-а. Я один.

Не собъемся со счета.

Я

как в недрах

весна-а…

Я навек успокоюсь,

зеленеЯ наверх,

в твою людную совесть.

Осень 1979, общежитие ВГИКа

Рассказ

На трех ножищах, с костылем,

деревнею соседней,

гуляло счастье бобылем

и вспугивало сплетни:

«неверущ… живодер…

…бобыль…».

Как сестры мне сказали,

последним пъяницей он был,

с безумными глазами.

И сто семей в одной избе

выглядывали утро.

Светилось дерево в резьбе,

и день шуршал подспудно.

Но вот – спокойно ночь прошла.

И день. И ночь. И годы.

Зима и осень. Тень и мгла.

Несильный звук природы.

И бабка вышила рассвет

на новом полотенце –

в нужде, божбе и воровстве

крестить новомладенца.

На чьем дворе, в каком хлеву

сосал он неизвестность?

Но было суждено ему

убиться и воскреснуть.

Льет век

то глуше, то светлей…

Жена моя горюет.

И все детей, детей,

детей

На скатерти малюет.

Осень 1979, общежитие ВГИКа

***

Недаром я влюблялся где- да и в кого-попало.

Везде теперь встречаю женщин меченных.

В сквозном моем веку

сцепились их инициалы,

как внутренние рифмы,

а не женщины.

Как-будто бы война идет все это время, но,

хоть одиноких баб вокруг – немерянно,

единственный мужчина-не солдат,

я как обрубок на культях.

Они друг другу

как дожди дождям

доныне не представлены.

Быть может,

иногда встречаются

в трамваях и очередях.

А я,

единственный и смертный

их связник в истории,

богат крисстально

любовью, подрастающей без них,

и одинок как дерево густое,

среди прикованных к нему бродяг.

Весна 1980, общежитие ВГИКа

*****

– Русский народ – герой, победитель. Он до последней капли крови будет биться за Родину, за отца с матерью, за дедов и прадедов, за будущее и великое прошлое. В одной из моих песен есть такие строки: «Мы штурмуем грядущего горы, но забвения прошлому нет. Наша память, как точка опоры, на которой и держится свет».
Ниже мы публикуем подробный очерк-отчёт Светланы Савицкой «ОТ ДОБРА К ДОБРУ» о творчестве М.И.Ножкина и о состоявшемся событии.

…Человек оставляет себя в этом мире  в нескольких ипостасях – ребенком, отроком, зрелым человеком, стариком, и, если удастся, философом. Но вдруг на сотню, на тысячу рождается философ уже сразу, с детских лет. Перерождение его из жизни в жизнь идет вопреки законам внешнего мира, не из гусеницы в кокон, а потом в бабочку. А сразу, одаренный крыльями мастерства, воплощается он на новой спирали из бабочки в бабочку, из птицы в птицу, аз ангела в ангела. И, в противовес поговорке «от добра добра не ищут», поиск жизни феномена трудными переходами проходит не терциями и не  квартами, как у тысяч других, а сразу октавами от До до До: от добра -  к добру.
Михаил Ножкин – уникальное явление современной эпохи. Не многие знают, что все барды пошли от Ножкина. И Высоцкий, и Окуджава, и многие другие. Именно Михаил отворил путь философии песенной. И авторская песня полна смысла, лирики, мастерства. Она безупречна. Он весь – фундамент. Не окаменевший статичный. А движущийся, динамичный, как Земля, из которой произрастает все живое.  Поверхностный и глубинный одновременно. Охватывающий все стороны медали – «орла» и «решку», «ребро» и, собственно, сам состав. Их много. Больше, чем мы бы могли себе представить. Мои любимые — песня про электричку, песня про тетю Нюшу, про шею, песенка про кладбище, песня-реквием про Ржев, песня молитва «Помоги им Боже!»…

Звание «Народный артист» не совсем ему подходит. Этого мало. Слишком мало для нашего понимания Ножкина. Их достаточно хороших народных артистов. И что такое артист? Сценарист написал слова. Режиссер вложил смысл. Оператор снял в выгодном ракурсе. Вот и все. Я знаю много народных артистов, которые на экране говорят одно. А в жизни они совершенно другие. Лживые. Мелочные. Порочные. Бывает, торгуются они со мною, как за пучок редиски о цене выступления на нашей сцене. Бог им судья.
А он не торгуется. Он приходит. И в буквальном смысле слова «пашет», хотя уже и ноги не так резвы. И дыхание сбито. И голос теряет серебряный звон. Но звучит «Разведка ГРУ, разведка боем…», «Мы так давно не отдыхали…», «Я люблю тебя, Россия» на встречах с ветеранами и в молодежных центрах, на малой сцене из десятка зрителей и в шеститысячном Кремлевском дворце съездов, с оплатой и без, но всегда под бурю аплодисментов. И зал слушает стоя. Это песни-гимны. Песни-молитвы. Песни-хоругви. Это песни-послания похожи на энергетические столбы от земли к небу. От настоящего – в прошлое и будущее.
Станиславский говорил о сверхзадаче. Сверхзадача Ножкина, как ни странно в любви. Его герои любят друг друга, любят города, страну, планету. Любят всем естеством, а значит, их предназначение все это защищать. Отсюда песня: «Добро должно быть с кулаками».
Родоначальник Голубого огонька, куда приходили интересные люди, был именно Михаил Ножкин. Все формы разговорного жанра освоены им блестяще! Это фельетоны, монологи, куплеты, частушки, новеллы, пародии…
Озвучены песнями и музыкой сотни песен. Тоже блестяще! Работают через сценарии, через вечера авторские встречи сотни идей. Великих идей! Не всегда звучит фамилия. Не всегда автор получает за это деньги. В нашей стране, почему-то это стало нормой. Согласно легендарной книге Святогора, изначально живут на Земле дети Земли. И дети Неба. Лучшие из детей Земли — Хранители, худшие – расточители. Худшие из детей неба — Хранители, лучшие — Творцы. Он творит. Расточители пользуются.
Михаил Ножкин относится к детям Неба. Лучшим детям неба. Он – Творец. Небесным огнем горят его очи. Так, у Альбина, одного из учеников древнегреческого философа Платона, говорится: «Установив на лице светоносные глаза, боги заставили их сдерживать заключенный в них огненный свет». А в его Золотое Перо вложен небесный дар. Он владеет, как мечом, СЛОВОМ! Это не только величайший дар но и невероятно большая ответственность. Почему? Да, хотя бы потому, что вслед за Ножкиным выходят Хазанов, Задорнов, Иванов… А откуда «ножки растут»? От Ножкина! Вот показывают с экрана сериал за сериалом. Воины. Афганцы… Да, молоды. Да красивы. Да, искренни. Но все это лишь эстафета. Лишь второй шаг. А первый там, в киноленте «Освобождение» Ножкин кричит: «Пушку в метро!» Его герой майор Шатохин воюет в морской пехоте, в штыковую атаку идет подполковник Рощин, разведчик «Бекас» сражается борцом «невидимого фронта» в фильме «Ошибка резидента»…
Его лирические герои нежны и надежны. «Каждый вечер  в 11» слушает проникновенный голос героиня актрисы Володиной, ждет, ждет и еще раз ждет и «ходит по мукам» героиня Пенкиной своего Рощина. А дома…
45 лет душа в душу с любимой женой Ларисой. Ей и посвящение нового двухтомника избранных произведений «Точка опоры» и «Будь человеком».
Почему зритель верит? Да, потому что скелет мироздания внутреннего благородства актера совпадают со сценарными строчками. Потому что он, Михаил Иванович Ножкин думает так же и также поступил бы в жизни, как его нарисованный герой. Потому что многие ленты оживлены лучезарным светом авторской песни. А в них – душа. Его душа, но самое невероятное, твоя душа и моя душа, а, значит, общий стержень нации. А Михаил – носитель информации поколений.
Вот ступают на подиум политики. Но ответственен шаг поэта и гражданина Михаила Ножкина там, на Манежной площади, собравшей тысячи недовольных. Ситуация практически революционная. Одно неверное слово – и брат может  пойти на брата.
- Здорово, мужики! – восклицает Ножкин. И многоголосым басом вторит ему легендарная московская площадь…
Мы познакомились не случайно. 80-тилетний юбилей моего давнего друга скульптора Викулова собрал друзей в зале гостиницы Измайловская в 1997 году. Ножкин читал стихи. А пела я. И первый его жест в отношении незнакомой «певуньи» поразил  заботою и простотой. Он подскочил к микрофону и помог его поправить, чтобы удобнее было петь. Только бард в этом эпизоде может понять барда. Я подумала: «Надо же! Он не просто знаменитый актер, он человек! Добрый человек!»
С этого чуткого жеста помощи началась наша дружба. Мы обменялись телефонами. С тех пор я отношусь к Михаилу Ивановичу, как наши предки относились к волхвам. Мне не важно, любит он меня или не любит, ценит или не ценит, знает о моем творчестве или нет. Он знает гораздо больше информации, чем попадает к зрителю с экрана. Работая над романом «Распутай время» я поделилась сомнением о том, что наших воинов под Москвой во время ВОВ бросали на танки без парашютов. Эта легенда семьи не давала мне покоя с рождения, наверное. Михаил Иванович одно время работал ведущим программы на телеканале «Звезда» и был допущен к хроникам Госфильмофонда. И – О! Чудо! Он не только подтверждает легенду. А дополняет ее новыми подробностями. Да. Такой факт был. Сибиряков, прошедших мимо Сталина по Красной площади направили прямиком на фронт. Да. Парашютов не оказалось. И легкие самолеты сбрасывали воинов( в том числе и моего деда Петра Федоровича) в белых маскхалатах прямо на снег. И новые подробности о смекалке сибиряков. Они придумали распускать порезанные лентами плащ-палатки, и как с горки скатываться с них, одновременно открывая «огонь» по вражеским танкам.  Именно благодаря находчивости наших воинов, стойкости и смелости, танки в Химках под Москвой были остановлены.
Когда я была в Сербии и проходила путь наших артиллеристов мне рассказал дедушка, очевидец освобождения русскими войсками славянских земель Европы, как русские воины угощали его круглым русским шоколадом. Что за круглый шоколад? Михаил Иванович уже в Москве поведал мне о том, что во время ВОВ, когда наши воины освобождали Европу от фашизма, для детей освобожденных стран была выпущен специальная серия шоколада в виде бубликов. Крестьянские ребятишки впервые в жизни пробовали его. Как такое забыть?!
Это только краткие фрагменты общения.
Михаила Ивановича награждали орденами и медалями. Общественные организации и правительства. Лауреат Государственных премий. Он почетный гражданин многих городов.  Обладатель Национальной литературной премии Золотое Перо Руси. А в прошлом году обладатель высшего признания содружества литературных сообществ, обладатель знака номер Один, как «Лучший автор нового тысячелетия».
И вот, юбилейный вечер. 75-тилетие. Колонный зал Дома союзов собирает друзей. Не простых людей, а витязей. Рыцарей Золотого Пера Руси. Военных. Генералов. Политиков. Героев труда.
Подготовка идет на моих глазах. Михаил Иванович придает важность каждой мелочи. Пригласительным билетам, выпуску двухтомника, фуршету, видеоряду.
На сцене он вдруг преображается. Молодеет лет на тридцать. Глаза сверкают голубым огнем. Поет в живую без фона. Зал в живую реагирует. Смеется и плачет. И Ножкин плачет вместе с залом под песню о Ржеве. А потом танцует, да как танцует! И улыбается. А как улыбается!
Выступает Валерий Ганичев, Председатель Союза писателей России. Он выдвигает интересную и правильную мысль, утвердить звание «Народного поэта» и назвать этим званием Михаила Ивановича. Зал поддерживает идею единогласным голосованием.
Выступают артисты Лановой и Соломин, Задорнов и Михайлов.
Но вот наша очередь поздравлять. Мы представляем Национальную литературную премию Золотое Перо Руси. В Колонный зал съехались представители творческой интеллигенции из Сибири, Мордовии, Татарстана, Поволжья, Украины, Молдовы, Казахстана, Италии. Присутствуют представители посольств Сербии, Польши, Словакии, Кубы, Болгарии. Поздравления пришли от русскоязычных авторов Германии, Канады, Израиля, Австралии, Бельгии, Австрии, Франции, других стран. Толстую папку с поздравлениями мы передали юбиляру.
Я высказываю мнение, что поздравление наших главных политиков Михаилу Ивановичу построено неверно, в прошедшем времени. Говорю, что 75 лет для философа только начало творческого пути. Зал скандирует. Ножкин ликует.
Но нам выпала честь отметить юбиляра и официально.
По результатам десятилетней работы проекта Национальная литературная премия Золотое Перо Руси Михаил Иванович Ножкин в Содружестве русскоязычных сообществ  признан ПОЭТОМ номер ОДИН!!!!! в многомиллионном русскоязычном мире!
Зал взрывается аплодисментами!
В память об этом Александр Николаевич Бухаров торжественно вручает  хрустальный кубок с дарственной надписью: «Достойному сыну России, выдающемуся автору нового тысячелетия и Человеку с большой буквы Михаилу Ивановичу Ножкину в день 75-тилетия от Национальной литературной премии Золотое Перо Руси 19 декабря 2012 год» , орден им. Г.Р. Державина «За верное служение отечественной литературе» и памятную плакетку. Да, это тот самый Бухаров, правнук прославленного гусарского генерала Бухарова, которому посвящали стихи Пушкин и Лермонтов, внучка которого была известным литературоведом и Есенин подписал ей с благодарностью за путевку в жизнь свой первый сборничек стихов. Тот самый Бухаров, учредитель нашего Золотого Пера Руси.  Для вручения этих подарков, а также картины Никаса Сафронова была приглашена также Президент содружества региональных авторов Вера Петровна Хамидуллина, приехавшая по этому случаю из Татарстана.
Мы передали множество подарков, в том числе экзотических. Алкогольная Сибирская группа подготовила к юбилейным торжествам по числу прожитых лет сувениры «Пять озер», «Хаски» и, пользующаяся у москвичей особым уважением «Кедровицу». Дивизионный директор компании Комиссаров Евгений Васильевич присутствовал в зале.
Я пригласила на сцену и еще одного друга Михаила Ивановича, изобретателя разноигольчатых аппликаторов Николая Ляпко, он привез из Донецка специально к мероприятию лечебные свои иголки в дарственной упаковке.
Михаил Иванович Ножкин внесен в Степенную книгу Княжеского Совета. Для вручения почетной страницы с гербом Михаила Ивановича, который героически восстановили за несколько дней к юбилею, на сцену вышел Предводитель Княжеского Совета Василий Петрович Тишков-Одоевский. Дело в том, что предок Михаила Ивановича, начавшего свою трудовую деятельность с простого рабочего и инженера строителя, был Генералом-губернатором. НО об этом мало кто знает. Юбиляр считает, что только личным трудом можно чего-то достигать в жизни. И он совершенно прав. Герб Михаила Ножкина отличался тем, что в центре его красовались символы труда серп и молот.
Рампа была завалена букетами роз, ведь «любимым подарки не дарят, любимых подарками осыпают»! 4 часа как одна минута проходит на одном дыхании. Общественные организации награждают новыми медалями и новыми орденами. Михаил Иванович снимает их в перерывах, чтобы освободить грудь.
4 часа. Как мало этого, чтобы увидеть, услышать, понять! Как мало! Так хочется, чтобы все, оказавшиеся здесь услышали все его стихи! И все песни! И чтобы полностью фильм «Освобождение» и «Финист ясный сокол», озвученный его стихами, и «Хождение по мукам» и «Ошибку резидента» и «Каждый вечер в 11», и…и…и… Так хочется, чтобы они услышали и все интересные истории лично из его уст, как слышу их я по телефону. Чтобы вот так вот рядом. Он здесь тихо поет под гитару. А они на расстоянии вытянутой руки… Ножкин в жизни гораздо интереснее, чем на сцене и в кино! И чтобы каждый задал свой жизненно важный вопрос, на который может ответить только он, носитель «культуры, чести и совести современной эпохи», как назвал его писатель Сергей Проценко, специально прибывший на вечер из Новосибирска.
Двухтомники Михаила Ивановича буквально разлетаются в Колонном зале. Нам же они достаются лишь на следующий день. Не смотря на «драйв» после выступления, Михаил Иванович одаривает команду Золотого Пера книгами «Точка опоры» и «Будь человеком». Мне достается букет невероятно огромных бордовых бархатных роз. Но главный трофей – надпись в книге, да не простая, а стихотворный экспромт:
«Светлана!
Талантлива во всем, за что берешься,
Годам, болезням, бедам не сдаешься!
Живи! Дерзай! Рисуй! Вяжи! Пиши!
И творческое празднество верши!
Храни Вас Бог! Михаил Ножкин 20.01.2012г.»
Вот оно, счастье. В твердых обложках, долгожданный первый выпуск. Мы так ждали его! Все ждали! 75 лет ждали между прочим. И 10 лет готовили… Открываю. Бережно. Не поверите. Затаив дыхание. Поэты не любят поэтов? Глупости! Поэты не любят плохих поэтов. Но великих читают. Значит, чтут!
Что же тут? Издательство «Вече». 500 и 630 страниц. Солидно. Критическая статья Валерия Ганичева. Стихи. Не все. Но лучшие. Много. Публицистика. Эстрада. Сценарий фильма «Сын земли родной».  Музыкальная комедия «Насильно мил не будешь».
Во  втором томе — песни. Их даже больше, чем стихов. И несколько статей.
Книги снабжены цветными лакированными вклейками фотографий. Фрагменты из фильмов. Знаковые люди. Политики. Священники… Люди – символы. Люди – банарные точки времени.
На обложках то, что кажется автору важнее самого себя – рабочий и колхозница, храм Божий, и точкой опоры — Красная площадь Кремля, как центр русской Земли.
Светлана Савицкая
21.01.2012г. Москва

Фото Михаила Тищенко

Поэт Исаак Рукшин

Монреальский поэт Исаак Рукшин известен как поэтический Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, налево и направо клеймящий человеческие пороки, вовсеуслышанье называя дураков дураками. Тем не менее, творчество Исаака более всебьемлюще, чем у знаменитого российского надворного советника , изобразившего своих подопечных горожан в эпохальном произведении «Город Глупов». Амплитуда поэтических тем признанного монреальского поэта-сатирика колеблется от резких персональных выпадов до  проникновенной, признательной и сострадательной лирики.

На днях в Русском клубе на Вестбурри, 5700, состоялось очередное публичное выступление поэта Исаака Рукшина, принятое вполне одобрительно благодарной аудиторией. Причём, нельзя не отметить, в День рождения координатора Русского клуба Э.Базловой.

Вот что пишет поэт о себе. «Родился в Ленинграде. По образованию педагог. Писать стихи  начал в 5 классе. Тогда же получил первый «гонорар»: за эпиграмму на учителя русского языка был на две недели исключён из школы». Школьное наказание  не остановило даровитого поэта. И по сию пору пишет он юмористические, сатирические, пародийные стихи. Смешно, едко, остро. В меру сил развенчивает блатную романтику и её апологетов, разрушителей родного русского языка и здравого смысла. Написал 5 книжек стихов три из них удалось издать.

За лирические стихи удостаивался звания лауреата 1-го и 2-го Международных поэтических фестивалей в Гамбурге. Дипломант Международного фестиваля «Кленовые листья» в Монреале.

Свою подборку стихов, представляемую на нашем интернет-портале, он назвал «О жизни, о смерти, о человеке».

Исаак Рукшин

***

Брожу в лабиринтах осеннего сада,

Шуршит под ногами цветная листва,

А завтра сдавать сочинение надо

И нужные я собираю слова.

Как вдруг хороводом они закружились

И я, погружаясь в стихов благодать,

Не мог осознать, что со мною случилось,-

Хотелось и плакать, и петь, и летать!

«Русичка» меня отдала на потеху

Ребятам, спросив:»ты откуда списал?»

Потворствуя звонкому детскому смеху,

Покрывшему робко-стыдливое:»сам».

Меня одноклашки прозвали «поэтом»,

Что в школе начальной совсем не пустяк,

Я вспыльчивый был и обидчив при этом

И смыл оскорбление серией драк.

Мои эпиграммы мальчишек смешили,-

Особенно был «литератор» смешон

И всем педсоветом стихи оценили,-

Поощрили,- из школы я был исключён!

Тогда не свистала шпицрутенов палка,

Но надо же как-то мальца покарать?!

Уже на Кавказ не ссылали, а жалко,-

Я плавать любил и любил загорать.

Встречал я учителей многих и многих,

Но лишь из-за той, не поверившей в стих,

Я выбрал дорогу,- пошёл в педагоги,

Чтоб в школе по-менее было таких,

Кто детской поэзии слабый росточек

Не станет лелеять, а сможет топтать,

В глубинах души возникающих строчек

Спокойным умом не способных понять.

А дальше…Друзья-педагоги признали

Мой взгляд непривычный,- смешливо-смешной

И всем педсоветом…уже хохотали

Над чем-то и кем-то, но вместе со мной.

*****

Мама

«Мама! Да святится имя твоё!»

Мне опять сегодня снилась мама,

И я слышал, словно в полусне,

Подошла и нежными руками

Одеяло подоткнула мне.

Сколько я на этом свете буду,-

Не было тебя родней и нет.

Мама! Ты явила миру чудо,

Ты мне подарила белый свет.

Я опять вернулся в детство, будто,

Обретя расширенный зрачок,

Я увидел первые минуты,-

Миг, что осознать еще не мог.

Первый вдох и первый крик истошный

Изо всех новорожденных сил.

Даже не поняв, что это можно,

О себе я громко заявил.

После первый шаг с твоей поддержкой

Сделал, ты сказала мне потом,

Что от страха я слегка помешкал,

И пошел, да чуть ли не бегом.

Первой нотой в жизни я услышал

Песню колыбельную твою.

Всё, что заповедано нам свыше

С помощью твоею узнаю.

Говорить собравшись, понемногу,

Набираясь детского ума,

Выговорил «ма» я первым слогом,

И еще добавил громче «ма».

Сон уходит, За окном светает.

В предстоящей суматохе дней

Так тебя мне в жизни не хватает,

Мудрости твоей, любви твоей.

Ты всегда была опорой сыну,

Всё делить с тобой велела мне.

Оттого-то горе вполовину,

Оттого-то радостей вдвойне.

Вряд ли возразить мне кто-то может,

В спор вступать не собираюсь с ним,-

Всем, что в жизни я достиг, Вы тоже,

Мамам мы обязаны своим.

Для любви сыновней нет предела,

Но подспудный страх не покидал,-

Всё-таки, я что-то не доделал,

Всё-таки, чего-то не додал!?

Занятый собою и делами,

Почему, доселе не пойму?

Как вниманья, догадайтесь сами,

Не хватало, именно, кому?

И не потому, что бессердечны

И по-жизни были неправЫ,

Полагая — наши мамы вечны.

Всё успеем, сделаем. Увы.

Мы умней становимся с годами,

И сегодня горестно скорбим:-

Вовремя не говорили мамам,

Как их любим, ими дорожим.

Заклинаю этими стихами,

Долг сыновний вовремя отдать,

Позвоните, те, кто может, маме.

Навещайте. Бойтесь опоздать.

*****

Я никому ничего не должен!?!

Марку Кирзнеру.

Будь в изреченьях осторожен!

Не знаю кто и почему

Придумал это: я не должен

И ничего,  и никому!?

А у меня  иные мерки,-

Душою  и  умом понять,

Однажды спущенное сверху

Беспрекословно исполнять.

Любви высокой папы с мамой,

Мне подарившей право жить,

До искорки последней самой

Я  должен благодарен быть.

Я должен радужному спектру,

Я шуму должен, тишине.

Я должен  дождику и ветру,

И солнцу  должен, и луне.

Ночь отличаю от рассвета,

И  правду  светлую  от  лжи.

Я  должен знать и то,  и это,

Поскольку  всё вмещает жизнь.

Я должен и смотреть, и видеть,

А не глазеть, лупить глаза.

Любить добро,зло ненавидеть

И знать,что можно,что нельзя.

Ростку я должен, должен злаку.

Уменью тесто затворить.

Я должен свету, должен мраку,

Способности их различить.

Ещё быть должен благодарен,

Что путь избрал по жизни свой.

И что не я мешком ударен,

А всё в порядке с головой.

Должны смеяться дети звонко,

Должны быть ветки на стволе.

Я должен научить внучонка

Быть человеком на земле.

Любым стихом, души движеньем

Полезным всем я должен стать.

Я счастлив вашим уваженьем,

Его я должен оправдать.

И тем,что я не молодею,

А вровень с жизнью должен жить.

/Спасибо Марку за идею

Посильно это изложить/

А сколько я ещё не знаю,

О чём здесь не упомянул,

Но что с рожденья выполняю

Лишь душу мне Господь вдохнул.

Я всем вокруг вам, люди, должен,

Наверно, что-то, мне должны.

Но друг без друга мы не можем,

Ведь перед Богом все равны.

Мы вышли как клинки из ножен

И уезжали кто как мог,

Но каждый знал, уехать должен.

И вот мы здесь, и дай нам Бог.

Всему и всем предел положен,-

Дружил ли с мастерком, с пером,

Но каждый столько сделать должен,

Чтобы помянут был добром.

Я должен, должен, должен, должен!

Иной я просто невозможен!

*****

Ах, коррупция!

«Никто не даст нам избавленья,

Ни Бог, ни царь, и ни герой» Интернационал

«Бей…, спасай…!»

Ах, коррупция! Волшебная страсть,

С ней, родной, и для неё стоит жить,-

Подкупить, продать, отнять и украсть.

И на доли, зная с кем, поделить.

Удивится маловер:- как же так?

Вроде он и не дурак, и не псих,

Нет Союза, а союзный общак

Процветает лучше банков иных.

На скрижалях не свести письмена

Те, что дал Господь на праведный путь:

«Не укрАди», но родная страна

От последней нитки близко,- чуть-чуть.

Знает славные,- народ,- имена,-

Им украсть в России всё — не вопрос.

И скрижали сами, где письмена,

Кто-то аж из Эрмитажа унёс.

Вдруг избавилась Земля от воров!?

/Стала к людям милосердней судьба?/

Ни запоров больше нет, ни замков….

И проснулся, пот стирая со лба.

Вот приснится же такое порой,

Разрушая весь Морфеев уют.

Нет! Увы! Ни Бог, ни царь, ни герой

Избавленья от воров не дадут!

Знатный лозунг для России не нов,

Но пора придумать нечто новей.

Чтоб спасти Россию, бейте…воров*,

Не смотря на то, каких он кровей.

* А Вы кого думали?

*****

День Победы. 66 лет

«Старина.»

Я вижу, я знаю, мой друг, «Старина»,

Что в прошлом для Вас не осталась война.

Как сердце, стучит каждый миг, каждый час,

Она постоянно находится в Вас.

Осколком, что тронуть боялись врачи,-

Он там ещё давним разрывом звучит.

Пустым рукавом и штаниной пустой,

Что Вы принесли с незапамятной той,

Оставив могилы на каждой версте

Дорог фронтовых. Захоронены те,

С кем рядом вот только закрутку курил,

Одну на двоих. Выбиваясь из сил

По снегу, по грязи в атаки бежал,-

Как память о них бесконечно свежа.

Немного осталось Вас, тех, кто назад

С Победой вернулись, пришли на Парад,

А после, а после к театру сюда

Ходили встречаться.Бежали года,

И вот наступило то страшное вот,

Когда в это место никто не придёт.

Бывает ли горше на свете беда,

Чем гулкое это: никто! Никогда!

Их нет больше, тех, с кем врывался в Берлин.

Сегодня впервые пришел ты один

Из роты твоей. Не докличешься их.

Один ты, гвардеец, остался в живых.

Не рви моё сердце, не плачь, старина,

Ликует, спасённая Вами, страна.

Друзья боевые уже не придут,

Но с нами незримо присутствуют тут.

На смену Вам новые встанут бойцы.

Вы будете ими гордиться, отцы

И деды, когда-то кому довелось

Пройти от Кремля до Рейхстага. Насквозь

Пройти всю войну от звонка до звонка,

И память о том не совсем далека.

Ничьих никогда не забудем имён.

А небо теснится от флагов, знамён.

И музыкой полнится чистый эфир,

И в нём позывные — Свобода и Мир!

Мелодии маршей из тех юных лет,

Как будто доносят армейский привет.

Мундиры блестели кольчугой наград,

Светлей у театра среди  колоннад,

Где сбор назначался в привычных местах,

Где Вы вспоминали о ратных годах.

Слезинка в морщинке сползла по щеке

И спряталась в поднятой слабой  руке,

Хранившей мозоли окопных лопат,

Державшей уверенно свой автомат,

А после войны, кирпичи, мастерок,

Он, много разрушив, не строить не мог.

Старик подал руку, — спасибо, сынок,

Дай Бог тебе трудных и лёгких дорог,

Пусть будет прямым и надёжным твой путь,

Желаю, с него никогда не свернуть.

Дай Бог тебе верных, хороших друзей,

Мы с ними сильней и добрей, и умней.

Своих я утратил, но не потерял.-

Всех помню.- Что делать, закон бытия…

Когда не приду я, взгрустни обо мне…

И он улыбнулся навстречу весне.

*****

Горят старики…

В станице Камышеватской, в доме престарелых сгорели 63 старика

и 20-летняя медсестра, пытавшаяся спасти беспомощных людей.

Когда приходит лютая беда,

Когда понять и оправдаться нечем,

Вытаскивают за уши всегда

Проверенное,- фактор человечий.

И это преступление замнём,

Ведь проще объявить, что кто-то! Кто-то?

Неосторожно вёл себя с огнём.

Такая вот у следствия работа.

На человечий фактор всё свалить

Сумеет равнодушная держава.

Ах, как же старики хотели жить…

Они на жизнь завоевали право!

Ну, разве кто-нибудь подумать мог,

Им так последний путь огонь осветит.

Там каждый был  безмерно одинок,-

Их предали в приют родные дети.

Огонь был другом, но его не тронь

Рукою голой, сердцем равнодушным,

Вы высекали из сердец огонь,

И был тогда он добрым и послушным.

Варил еду в туристских котелках,

С геологами обошёл всю землю.

Трещал в дровах, в каминах и кострах,

Грел души,  подпевал, гитарам внемля.

Его принёс на Землю Прометей,

На доброе, а не на злую долю.

И не было подарка для людей

Нужней, пока не вырвался на волю.

Он ласковым быть может, может крут,

Порой за непочтенье обжигает!

И на него смотреть не устают,

Когда он служит, а не нападает.

Горят очередные старики.

Огонь вокруг безжалостен и жарок.

Наверное, из немощной руки

Упал окурок или же огарок.

Он был им другом на путях любых,

Их согревал в дни праздников и буден,

А вот сейчас за что же предал их?

Нет! Он не предавал, предали люди.

Беспомощные нынче не нужны,

Но до того, как стать сейчас мощами,

Так много совершили для страны:

И строили её, и защищали.

В любую битву шли, в любой поход.

И горечь неизбывная пронзает…

Народ великий, что ж ты за народ,

Который стариков своих бросает.

Горят очередные старики.

Горят в бездомном доме престарелых,

Фронтовики в недавнем, земляки.

Их, раньше бодрых, умных и умелых,

Безбожно предали и предали огню.

Клянусь, как прежде, на вине и хлебе

Я в памяти нетленной сохраню

Их облики, растаявшие в небе

Вот  этот уцелел в огне атак,

В сознанье ускользающем, последнем,

Мерещился пылающий Рейхстаг,

Он брал его юнцом двадцатилетним.

А этот, подгоняя паровоз,

В пасть топки уголёк швырял лопатой…

На фронт снаряды, пушки, танки вёз,

Чтоб срок укоротить войне проклятой.

Тот видел пламя доменных печей,

Трудился, пёкся об Отчизны благе,

Потом с тоской узнал, что он – ничей

И жизнь нужна лишь самому, бедняге.

Из летки плыл пылающий поток,

Стране были нужны стальные реки,

Но разве горновой подумать мог,

Что он с огнём  рассорится навеки.

Тот выдал людям нефтяной поток,

А этот факел газовый в Тюмени.

Ну кто из них тогда подумать мог

Что кров родной им интернат заменит.

Их шестьдесят три было в эту ночь

И девочка, подвижница святая,

Которая  хотела так помочь

Им жизнь не отдавать, за что не зная.

Самим преодолеть огонь и дым

Им, кроме старческих болезней, помешали

Решетки в окнах,- чтоб не влезли к ним?

Или оттуда чтобы не сбежали?!

Их опознают, отпоют потом.

Слова вдогонку жалостные скажут,

Возможно восстановят этот дом,

Кого-то для статистики накажут.

Но это всё потом, а вот сейчас,

Ну как смириться с этою утратой?!

Их нет! Не будет больше среди нас…

Лишь на могиле крест с единой датой.

И горестно, и так тоскливо мне,

Когда-то, люди, мы за всё ответим…

Неладно, очевидно, в той стране,

Где беззащитно старикам и детям.

Их души устремились в небеса…

Их пепел ветер скорбный разметает.

Вот грустная история и вся…

Последняя ли? Кто же это знает?

Через некоторое время загорелись детские дома. Были жертвы.

Президент распорядился проверить все! по России и устранить

неисправности с электропроводкой, по чьей вине произошел пожар.

*****

Уходят ветераны

Памяти бронебойщика из «Дома Павлова» в Сталинграде Якова Малинского,танкиста Наума Фреймана, артиллериста Леонида Виноградова, партизанского разведчика-связного Нохема Кона, воздушного стрелка-радиста ТБ «ИЛ-4″  Арона Тузмана,   и многих-многих героев посвящается.

Мне грезится, как наяву, постоянно,-

Наверное, думаю много о них,-

Уходят, уходят мои ветераны

Один за другим, догоняя своих.

Равняясь поротно и побатальонно,

Идут, победившие наши полки.

Шагают за траурной группой знамённой

Мои ветераны, мои старики.

Уходят в бессмертье мои ветераны

Один за другим, догоняя своих.

С боями прошли  через многие страны,

И там обелисками помнят о них.

Всё помнится, будто вчера это было,-

Недавно совсем отгремели бои,-

За жизни народов, чтоб Солнце светило

Вы без колебаний отдали свои.

Не все удостоились даже таблички,

Иные безвестными в землю легли.

Солдатская, слышу, гремит перекличка:

«Мы сделали всё, что сумели, смогли.

Весь мир восхищается нашей отвагой,

И каждый из нас словно снова живой,

Я знаю, земляк, ты остался под Прагой,

А я не дошел, я погиб под Москвой.

Над Венгрией я в самолёте взорвался,-

Попала зенитка в мой боезапас,-

И звёздочкой новою в небе остался,

И сверху смотрю, как живёте без нас.

Я в танке сгорел. Просто в вечности канул,

Понять не успев, что случилось со мной?!

Лишь бой рукопашный подобен тарану,

Когда две машины столкнулись бронёй

Я под Кенигсбергом, а я под Варшавой.

На памятнике, жаль, не все имена.

Посмертной не все удостоились славы,

Ну, что ж, обойдёмся, жила бы страна.

А я — партизан. «Это было под Ровно»,

Кто скажет, что я не бывал под огнём?!

В тылу у фашистов разведчиком, словно

По лезвию бритвы, ходил день за днём.

А я под Берлином. За шаг до Победы.

И я не один, здесь вся рота лежит».

Идут старики, наши прадеды, деды,

Оставив нам право законное — жить!

Чеканный их шаг невесом, бестелесен.

Священный, победный, последний парад.

И звуки неслышны неслышимых песен,

Шагающих в вечность погибших солдат.

«А мы в мясорубке войны уцелели,

Не вышло тогда у беззубой с косой,

Она догнала нас в больничной постели,

И мы в легендарный становимся строй».

Шагают бессмертные, выпятив груди,

Нет места свободного от орденов.

Спасибо, солдаты! Спасибо вам, люди!

И мне не хватает признательных слов.

Пожалуйста, память о них сохраните,

Не только в победные дни со страной.

Чтоб было высоким понятие — «житель»,

Чтоб все возвращались солдаты домой.

*****

О, Дурак!

«На каждого умного по дураку».

Булат Окуджава

«Убрать бы нам дураков вдвойне

В твоей стране и в моей стране».

Андрей Вознесенский

О! Дурак! Он живуч от Адама и Евы.

Он цветёт как Нарцисс, до сегодняшних дней.

Посмотрите направо, посмотрите налево,

Подползает откуда завистливый змей.

Пресмыкается ли, ядовито кусаясь,

Или смело идёт в несгибаемый рост,

Но ведёт его элементарная зависть

Вместе с глупостью. В этом он ясен и прост.

К сожалению, так приключилось на свете,-

Здесь не властны ни страны, ни возраст, ни масть,-

Между нами он ходит, сидит незаметен,

До тех пор, пока держит закрытою пасть!

Нет в стихе оговорки, я б справился с нею,

Но приходится слушать и слышать подчас…

Рот такое не сможет сказать, не сумеет,

Отчего отвалились бы уши у нас.

Мне по жизни пришлось повидать их немало,

И замшелых изрядно, и в самом соку,

И нередко от них доставалось, бывало,

Но, слагаю торжественный гимн дураку!

Он в фаворе, дурак! У таких же в почёте!?

Жаль, что их,- по Булату,- всего полстраны.

Дурака даже в номенклатуре найдёте,

Просто там они лучше, прицельно, видны.

Вам привет, идиоты, коптящие небо,

Каждый умный для вас — генетический враг.

Упаси нас, Господь, от дурацкого гнева,

От него не спасёшься нигде и никак.

Поговорки народные метят под брови,

Не придумать талантливей, как ни крути,

Выражений ума. Лаконичней, толковей:

«Лучше с умным терять, чем с балбесом найти!»

Посмотрите  налево, посмотрите направо,

На какой стороне пребывает дурак.

Не любя, что умно, что душевно, что здраво,

Он, ломая дрова, вам сломает костяк.

Это умным мои адресованы строки,

Дуракам же, как в стену горох. Ерунда.

Ни к чему им идей и материй высоких…

Не проспится дурак никогда. Никогда!

****

Лети, мой внук!

Я представил, что это мог написать Ленинградец, малышом уцелевший в ВОВ 1941-1945 г., живущий ныне в Израиле и переносящий военные тяготы через много-много лет.

Опять сирена, воя, душу рвёт!

Тогда мне повезло не быть убитым,-

Я вспоминаю сорок первый год,

Зловещий, давний, но не позабытый.

Мне только семь! Мне только жить и жить.

Любить своих — братишку, папу с мамой.

За что меня стараются убить

Фашисты? С методичностью упрямой

Они стреляют с Пулковских высот,

Они меня в упор в бинокли видят.

Прицелен каждый вражеский налёт,

За что они меня так ненавидят?!

Я — маленький, я невооружен,

Не делал зла и, даже, не желаю,

Им убивать меня какой резон?

Я для себя жизнь только открываю.

Мне кажется, что это страшный сон,

Мой крик услышит мама и разбудит.

И никогда не повторится он,-

Опомнитесь! Вы звери или люди?!

Обычный дом, обычная стена,

А надпись лаконична и ужасна:

«При артобстреле эта сторона,

Вниманье! наиболее опасна!»

Меня в Сибирь, в теплушке, увезли,

В детдом забрав, в неведомые дали,

/Куда с Поволжья выслал немцев Сталин/*

И в той глуши нас от войны спасли.

Я вспоминаю сорок первый год,

А наяву — Израиль, город южный,-

Передо мною раненный Сдерот,-

Я здесь живу. Семьёй большой и дружной.

И, как и Вы, конечно, не пойму,

Как пестуют любителей разбоя?!

Мой семилетний правнук почему

Со страхом смотрит в небо голубое?!

Оно опасно всё! Не по частям.

Опять сирена оглушает уши.

И в нас летит очередной Касам,

А, может быть, Советская «Катюша»?

Её сейчас назвали грозно — «Град»,

И дали ст�