Новости Америки, Канады и Монреаля | Еженедельное издание на русском языке » Литературная страница

ТРУДОВАЯ ДОБЛЕСТЬ НИКОЛАЯ СЛИЧЕНКО

Владимир Морган — Sun, 20 May 2012 17:16:30 +0000

Есть много народных песен. Но никому еще не удавалось понять русскую душу так, как цыгану. Цыганская песня и русская неразделимы, как береза и сосна, чьи семена выросли из одной лунки. Есть много театров в Москве, но нет ни одного, в котором бы стихии огня, ветра и земли не заставляли бы трепетать сердце зрителя от любви, восторга и восхищения так сильно, как в театре «Ромэн»!

Единственный в мире цыганский театр – Московский музыкально-драматический театр «Ромэн» – отметил недавно 80-летие. 15 декабря 1931 года совсем ещё молодая труппа цыганских актёров показала зрителям свой первый спектакль по пьесе драматурга Александра Германо «Жизнь на колёсах».

Театр поменял множество актеров. В этом году труппа обновлена. Звучат свежие голоса. Танцуют и играют потрясающие профессионалы! Артисты поют хорошо. И даже очень хорошо. Но настает «момент истины». На сцене – Сличенко! Зал аплодирует. Кажется, что стены театра раздвигаются и уходят далеко за пределы Садового кольца и вообще Москвы в далекую степь. В бездонное звездное небо. А от искристого тембра голоса душа начинает внутри щебетать.

Каждая песня в исполнении Николая Сличенко — маленький спектакль, вмещающий в себя человеческую судьбу или какое-то законченное событие. Как певец в высшем значении этого слова, он способен по-своему оригинально и глубоко интерпретировать песню любого народа, постичь ее тайну, окрылить ее энергией слушателя.

Награждение орденом «Трудовая доблесть России» по рекомендации оргкомитета Национальная литературная премия Золотое Перо Руси состоялось официально 19 мая 2012 года прямо в Ромэн и прямо на сцене, во время спектакля «Мы цыгане».

Вместе с «Браво» при появлении Народного артиста зрители стихийно выкрикивали слова обожания.

В состав группы награжденных вошли представители элиты Золотого Пера Руси поэт Сергей Алиханов, композитор Владимир Бородин, офицер Владимир Спивак и др. Награждение провела учредитель ЗПР, заместитель Председателя организации ВОО ТДР по международным проектам писатель Светлана Савицкая.

После необходимых официальных фраз, она сказала:

- Кроме перечисленных организаций, на самом деле мы представители народа. И знаем, что нет такого человека, который не любил бы вас. Мы принесли с собою нашу любовь.

И в доказательство она обратилась к залу:

- Скажите, вы любите Сличенко?

Зал встал, скандируя и дружно прокатилось с партера до балконов единодушное:

- Да-а-а-а-а!!!

А после спектакля — группа в гостях у Николая Алексеевича Сличенко. В его кабинете скромность, и в тоже время изящество. Хозяин встречает по-доброму, без пафоса и до удивления человечно.

Мы мгновенно проникаемся волшебством истинной силы притяжения Таланта с большой буквы. Ведь в нем все – поворот головы, слово, умение управлять дыханием собеседника, улыбка – гордо, красиво, благородно, достойно… И просто, как основа жизни, которую Боги заложили в нас – это любовь.

Поэтому в кабинете торжественно была открыта бутылка Шампанского и конфеты с этикетками «80 лет театру Ромэн».

Н.А. Сличенко — народный артист СССР, лауреат Государственной премии СССР (1987), премии Москвы, академик Международной академии театра (2001), Академии проблем безопасности, обороны и правопорядка (2001), профессор. Николай Алексеевич награжден орденами Дружбы народов и «За заслуги перед Отечеством» IV степени. И другими орденами и медалями. Именем Николая Сличенко названа звезда в созвездии Тельца… 4 декабря 1998 года на Площади «звезд» в Москве заложена именная звезда Николая Сличенко.

Никто в России ни минуты не сомневается – Николай Сличенко – звезда. Звезда яркая. Первой величины.

Но в этот день была также награждена его супруга Тамила Суджаевна Агамирова.

Большим подарком для представителей ВОО «Трудовая доблесть России» явилось то, что через администратора нам передали 5 контрамарок.

Что такое контрамарки? Это лучшие места. Получить контрамарки от самих исполнителей всегда считается знаком высшего уважения. Тем более на такой спектакль! «Мы — цыгане» поистине стал визитной карточкой театра «Ромэн», где Николай Сличенко выступает и как автор, и как режиссер-постановщик, и как исполнитель.

Судьба спектакля необыкновенна: он объездил многие страны. Его увидели зрители Японии, Франции, США, Италии, Австрии, Индии, Турции, Югославии. И везде спектакль проходил с неизменным успехом. Подтверждением тому могут служить слова супруги президента Франции г-жи Миттеран, побывавшей на спектакле 9 июня 1988 года во время гастролей театра «Ромэн» в Париже. «Спасибо, огромное спасибо, — сказала она на встрече с труппой театра, — мы провели благодаря вам сегодня чудесный вечер. Это было прекрасно! Спектакль оставляет очень сильное впечатление, и мы всем сердцем почувствовали сегодня историю вашего народа…»

Надо еще заметить, Николай Сличенко именно за эту творческую работу получил Государственную премию.

Кабинет Николая Алексеевича удивителен не только своими арочными окнами, картинами с лошадьми, но более всего роялем. Еще не было ни разу такого, чтобы он вот так вот запросто не сыграл бы гостям какой-нибудь романс.

Вот и теперь наша группа с восхищением слушала в любезном исполнении хозяина зажигательные цыганские танцевальные песни. НЕ секрет, что в этот день, как визави среди творческих людей рождались новые планы о совместной деятельности и новые проекты.

Фото Светланы Савицкой

http://foto.mail.ru/mail/skazswet/3343

Фото Сергея Алиханова

http://alikhanov.livejournal.com/447243.html

Видеозапись:

http://alikhanov.livejournal.com/446890.html

http://alikhanov.livejournal.com/447105.html

http://perorusi.ru/blog/2011/03/золотое-перо-руси-писатель-светлана-с/

Оргкомитет Национальной литературной премии Золотое Перо Руси

20 мая 2012 г.

Поэзия и жизнь. Стихи Бориса Клетинича

Владимир Морган — Sat, 12 May 2012 01:19:42 +0000

Август в Шаблыкино

(Калининская область)

Мокрогубые тучки,

рассвет повивальный…

На глазах отсырело плетёное лето.

Не цвели в этот год заоконные мальвы.

А в подполье вода поднялась до колена.

Где картошку хранить,

со свеклой и укропом?

Всё метут свой рентген безразличные ливни,

перекраивая границы Европы

дождевыми червями в разжижженной глине,

размывая сферы прямых предчувствий,

огорода основу,

структуру сада,

баламутя источники и речушки

и обкладывая фитилёчки в лампадах.

Кто там бродит

в изрядно подмокшем костюме

по сырому лужку, среди капель секущих?

Это я, депутат предутренней думы,

наступаю на клавиши прытких лягушек.

Все же лучше бродить в этой хляби сморкашной

и прислушиваться к тревоге небесной,

чем скакать в арьергарде Останкинской башни,

поддувая в сопло

последних известий!

…Входит Ноев ковчег в наши воды украдкой.

А в нутре моем,

прежних имений чудесней,

засветилась сухая престольная грядка.

Из нее и взойдут и народы, и песни.

Август,1987, Москва,

М. Комсомольский Пер.

* * *

Рискнув с мировою судьбою улечься валетом,

полночи ворочаюсь: как я повязан жестоко!

И впору псалмы прочитать над двухтысячелетьем

и сверить его с показаньями древних пророков.

А в мире все те же дремучие детские нравы,

как во времена нибелунгов и гипербореев,

хотя не сегодня – так завтра,

не слева – так справа

поднимется магмой из недр

юбилей юбилеев!

Что делать?

Как быть?

Кто-то ходит ночами под небом,

и своры морей заливаются лаем тревожным.

И впору покаяться – русским, евреям и неграм,

и богоизбранным народам,

и – вовсе безбожным,

голодным и сытым,

всем правым и всем виноватым…

Грехов не избыть травоядною жертвой священной!

Ах, только бы Тигр в темноте не сцепился с Ефратом

и не помышлял Енисей надругаться над Леной…

Не надо костров, обличений,

тем паче судилищ!

Не надобно в березняке находить полукровку –

мы все полукругом на Вечере Тайной садились,

слезами размазав предательство по подбородку.

До той же поры, пока, душу каля и тираня,

ни свергнешь себя с высоты деревянных богов,-

повсюду гниют на деревьях плоды покаянья

и дьявол,

как поезд,

выходит из берегов!

Осень 1987, Москва,

Кривоколенный Пер.

* * *

Мучительно – плести строку,

в эфирную впрягаться пряжу,

как одиночке-бурлаку

в несуществующую баржу.

Я так конкретен,

груб и зол,

с чутьем и тягой мускулистой!

Но я копал и не нашёл

тот звук в моем краю бугристом.

Эфир прозрачный, густовой,

таит его в тишайшей тайне,

как будто найденной строкой

я обеднил бы мирозданье.

Звероподобная тоска

фигуры скальные корежит.

Каменоломная Строка,

в кромешном прогреми скорей же! -

от праотцов до наших дней,

от неба до земли и тлена,

бугры бесчувственных камней

дроби же денно-ночно-денно.

Осень 1987, Москва,

Кривоколенный Пер.

* * *

С.

Наша близость – как литое море,

самочинная стихия, скупо

вымещающая в разговоре

гул океанических раструбов.

Мы близки на отмели

в ущелье

всей пучиной,

всем смурным пространством!

Я давлю в своем соленном теле

пенные зашкаленные страсти!

Разделившая со мною кожу,

и ожоги летних испарений,

и приплюснутые по-бульдожьи

полюса сферических свечений,

помоги нашарить

в темноводье

столб лучей в колониях материй,

что велел нам быть единой плотью

и одушевил единой верой.

Октябрь 1988,

г. Кишинев

www.kletinich.com
http://kkre-30.narod.ru/kletinich.htm

Сдавайся, Рус!

Владимир Морган — Sun, 06 May 2012 17:19:36 +0000

ПОСВЯЩАЕТСЯ ВОИНАМ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ И ВОЕННЫМ ПИСАТЕЛЯМ Девятого мая, в один из недавних Дней Победы, около двух часов пополудни, в самое пекло, долговязый и жилистый семидесяти двухлетний старик Яша Виноградов из Минска присел передохнуть на одну из обшарпанных скамеек сбоку-припёку тельавивской Центральной автобусной станции. По-местному «Таханат-мерказит». И рядом – многоголосый «шук». Рынок, то есть. Почти как от слова «шум».

Старик был в чёрном кителе, при полном военном параде и слегка выпивши. Слегка. Все «русские» ветераны в этот день выпили. После торжественной части. В складчину. Украдкой от новых «командиров» впервые образованного в этой стране Совета ветеранов — участников ВОВ. По мерке: по чарке, по «сотке», по стопке, по… «нашей, фронтовой»! После чего, почти не закусывая, все отправились по домам.
Как человеку особой судьбы, Якову «посчастливилось»: он поучаствовал сразу в трёх локальных схватках Второй мировой и выжил. В девятнадцать лет он служил батальонным разведчиком на финской и в белом маскхалате скользя на лыжах через Финский залив подобно ножевой позёмке таскал по льду «языков», огибая непрошибаемую артиллерией и танками линию Манергейма.
«Я был батальонный разведчик,
А ён – писаришка штабной.
Я был за Отчизну ответчик,
А ён спал с моёю женой…»
В смертельной схватке с немецко-фашистскими оккупантами Яков предстаёт перед заинтересованным читателем как командир отделения «сорокопяток». Ночью, при плохой видимости, украдкой, замаскировавшись под цвет окуржающего дерьма, вручную выкатываешь эти лёгкие пушчонки перед линией своих пехотных окопов и замираешь. А когда нахрапистые фашисты на танках, не встречая сопротивления, наперегонки, нагло прут на наши позиции – тут их! – бронебойными и осколочными. Не успел перезарядить свою пушчонку или промазал и… Не однажды артиллерия оставалась без стрелкового прикрытия, и Яша Виноградов, собрав горстки своих пушкарей, остервенело бросался на фашистов в штыковые контратаки, спасая людей, защищая от врагов боевую технику и свои «сорокапятки». Это действовало. Русский штык – грозное и последнее перед смертью оружие в обороне и в атаке. «Прощай, Родина!» - так прозывались и Яшины «сорокопятки».
Командир батальона и друг Яши Володя Попов, ставший под конец войны подполковником, был грамотным и находчивым воином. Он подметил: в горячих делах его долговязый дружок не свирепел безрассудно, наливаясь кровью, как древние викинги, а бледнел, как Александр Македонский. И, как древние евреи в бою, расправлялся с противником хладнокровно и расчетливо. Володя назначил Яшу командиром батареи и не ошибся. Команды от Яшки-артиллериста исходили толковые, точные. Как в характеристике выбранных целей поражения, определении дальности расстояния, так и в выборе снарядов. Где бронебойными, где осколочными, где фугасами, а где шрапнелью. Это знать надо.
На третьей своей войне Яков побывал в Северной Корее. Всё в том же качестве артиллериста. Только по гаубицам. Лепестки нежных роз, чайные домики, похожие на женские бонбоньерки для шляп, сладковатый запах горького миндаля… Стрелять, правда, не пришлось, но на парадном иссиня-чёрном ветеранском кителе Виноградова вместе с гордой солдатской медалью «За Отвагу», двумя орденами «Отечественной войны» и орденом «Боевого Красного Знамени» красовались также медали «За взятие Кенингсберга», за освобождение Монголии и за «трах-бурум-турурум» Кореи. Там, в Корее, Яков и звание полковника получил. А дружок его Володя Попов так и остался подполковником. Его просто-напросто отставили. Он там с радисткой, с любовницей генерала спутался. Володю с радисткой так вместе в один день и демобилизовали….
Квартира Якова в Тель-Авиве – «схар-дира» - располагалась в высотном доме неподалёку. Но притомившись, да и спешить было некуда, старик присел на скамейку. Стянув на время с угловатого лысого черепа головы тяжелую офицерскую фурагу, старик ловко пристроился на скамейке так, что крохотный абажурчик тени от жидкой кроны какого-то неизвестного ему юного деревца-былинки, вкопанного позади него в квадратик земли на обочине асфальта, защищал сидящего от прямых лучей жалящего солнца и одновременно как бы увенчивал.
Привычка постоянно уклоняться от прямого воздействия обжигающего местного светила появилась у Виноградова два года тому назад, сразу после первого солнечного удара на «доисторической родине». Бывший воин и по городским улицам передвигался лишь по теневой стороне или от тени к тени и плавно, без резкостей, чтобы не вспотеть. И вообще, тут, в данной жаркой местности, ему очень пригодились его солдатские навыки.
Иврит на старости лет давался ему туго. То есть, совсем никак. Ни читать, ни писать. От неординарности иврита прочитывать буквы и писать их в зеркальном отражении справа-налево было так тяжело, что голова раскалывалась. Словом, будучи когда-то очень грамотным человеком, закончившим инженерный вуз после войны, здесь Виноградов превратился в полного неуча.
Как приземлились в аэропорту Бен-Гуриона у него с языком произошла большая история. Его фамилию «Виноградов!» по-русски выкрикнули по громкоговорящей системе на весь аэропорт и пригласили в кабинет. Аэропорт, как по чьему-то магическому мановению на мгновение замер, а захваченный врасплох заслуженный старик восхищённо подумал:
-Ну, здесь у них уважают возраст! Персонально приглашают, сочувствуют. На каком же языке я с ними объясняться буду?!
-С какой целью вы прибыли в нашу страну? – на привычном русском задал ему вопрос какой-то квёлый мужичок средних лет в чёрном штатском и в тяжёлых роговых очках с тонированными стёклами.
-На воссоединение с семьёй. Жена, правда, умерла лет пятнадцать тому назад. Но дети уже давно здесь живут. Лет десять как все сюда перебрались. Вот, встречают,.. с цветами…
-Какими иностранными языками вы владеете?
-Немецким.
-Например?
-Хенде хох!
- А ещё?
-Гитлер капут!
-Полагаю, — сухо заметил мужичок, — вряд ли это знание пригодится вам на нашей родине.
После некоторой паузы он продолжил:
-Вы работали на секретном оборонном заводе. Можете рассказать или сообщить что-нибудь о характере продукции этого предприятия.
-Ничего особенного, это общеизвестно, оптические системы управления артиллерийского огня. Да ещё очки. Такие, вот, приблизительно как у вас.
-А подробности?
-Какие подробности? В последние десять-пятнадцать лет перед пенсией я вообще работал в отделе кадров. Наша задача была оберегать секреты, а не разгадывать их и разглашать.
-А в каких отношениях находились вы с КэГеБэ?
-Да ни в каких, -вспыхнул Яков. –Никакой нужды в этом не возникало.
-Знакомы ли вы лично или можете сообщить нам фамилии тех, кто «стучал», кто был агентом КэГеБе? – снова спросил мужичок, склонившись над бумагой-вопросником и ставя там «галочки» золотым «Паркером».
-Знал бы – всё сказал! –рубанул сплеча ветеран. -Но я таковых не знаю и в окружении моём таких не водилось.
-Так ли уж?
-Да вы сами-то не из тех ли будете, молодой человек? Вы в каком звании?
-Это вас не касается. Вы еврей?
-Да.
-Тогда почему у вашей мамы Златы было такое не еврейское имя? И ваша фамилия…
-Моя мама была болгарской еврейкой. Злата Иосифовна. А что до фамилии, то вы должны понимать, что в России виноград никогда не произрастал и фамилия моя, что называется, «вновь образованная».
-Но вы не обрезаны?
-Да. Но зачем весь этот балаган? Это как раз то, что, как я понимаю, вас не должно касаться. – взорвался старик и его тщательно скоблёная бритвой лошадиная нижняя челюсть резко дёрнулась, намертво сомкнувшись с верхней, характеризующейся изжелта серой кожей и впалыми щеками.
Старик явно нервничал; ему стало неприятно, когда он вдруг понял, что попал на свой первый в жизни настояший допрос. И что ни одному его ответу почему-то не доверяют.
-Неважно, если вы считаете себя евреем, подпишите вот это, -оставаясь совершенно невозмутимым, мужик в чёрном придвинул к старику какую-то бумагу, испещрённую загадочными печатными знаками-червяками.
-Что это?
-Бумага о сотрудничестве… Если вы, конечно, еврей.
-Ни о чём таком нам не говорили в Сохнуте. Я должен посоветоваться с родными, с зятем, наконец. Он здесь давно живёт…
-Ладно, идите, вы свободны. Кстати, вот вам моя визитная карточка. Если что,.. сами понимаете.– Как бы устало предложил следователь. -И пригласите, пожалуйста, следующего, кто там ещё за дверью.
-А вы меня не арестовывали! И визитка ваша мне совсем ни к чему. Я не хочу мараться обо всё это. Там не было и здесь не будет! И «следующего» сами себе приглашайте. Это ваша работа. А вы мне не начальник и не командир!
Впоследствии, за два года пребывания в стране так и не научившись читать даже вывески на магазинах, бывший воин разгадывал шараду местной жизни медленно и раздумчиво, как следопыт-разведчик, украдкой считывающий количество прошедшей вражеской техники по отпечаткам в осклизлой колее грунтовой дороги… Сначала, один за другим и в одно время прошли четыре танка, взрезая почву своими стальными траками; затем немцы протащили гаубицу; затем – три грузовика и походная кухня…
И Девятого мая в Тель-Авиве, отдыхая на скамейке, старик непроизвольно отмечал, как на той стороне улицы, то и дело раззёвывались двери какого-то учреждения с широкими комфортно затемнёнными от яркого солнца окнами под броской зелёной вывеской. «Это банк «Дисконт», — пришёл к выводу Яков. — «Апоалим» другой, он — лавановый».
За спиной бывалого воина в это время судорожно вибрировали глухие кирпичные стены какого-то промышленного здания, вовлечённые в содрогание шурующими там на полную катушку машинами и агрегатами. «Наверное, станки, — по шуму догадался Яков. — Токарно-револьверные».
А потом бывший разведчик и артиллерист сделал новое открытие. В разжиженном неимоверной жарой сером асфальте перед ним – бросилось в глаза — кое-где изредка, как позитив после негатива, впечатывались следы от «шпилек» женских туфель.
-Это противоестественно! – воскликнул в Якове первый внутренний голос. – Здесь такая жара! Здесь лучше всего сандалии!
-А это русские женщины щеголяют в туфлях на шпильках! –ответил первому внутреннему голосу Якова второй.- И им хоть бы что!
К остановке, на которой продолжал скамейничать старик Яков, подошёл и отчалил от неё голубенький городской автобус. Воздух на таханат-мерказит показался ему вдруг мерзким и раздражающим. Резкий запах выхлопных газов высокооктанового бензина щекотал ноздри. В воздухе завис несносный аромат вначале закисшего в уксусе, а потом благополучно сгоревшего на угольях зажиренного коровьего мяса, густо проперченного красным и черным молотым перцем. И о чём-то гортанно, как бы с подхаркиваньем, балобонили между собой проходящие за спиной прохожие.
Понимать? Старик Виноградов понимал кое-что из того, что говорилось на иврите, когда обращались именно к нему. Но язык у него чесался поговорить на «родном». Особенно выпивши и особенно прямо сейчас.
-Ей, парень, и почему ты сидишь прямо на асфальте? Тебе места на скамейке мало? – запросил он своего единственного соседа, сидящего на земле рядом в позе «лотоса».
На загорелом до черноты парне – джинсы и цветная тюбетейка. От слов старика парень вздрогнул:
-А как вы узнали, что я русский?
-Да видно тебя издалека. Общее выражение лица. Мимики многовато. И сидишь ты как-то неловко, не по-ихнему.
-Ну, здесь все сидят на корточках или на прямо земле, — извиняющее заметил тюбетеечник. – И у нас в Бухаре – тоже.
-Ты вот что должен запомнить, — возразил Виноградорв. – Одна из древнейших моисеевых заповедей гласит: «И не сидите, как аравитяне, в пыли»…
- А что, Дедушка Моисей был европейцем?
-Не думаю. – Отмахнулся Виноградов. – Но, понятно, что он призывал не коприровать аравитян…
К остановке подскочил и ушёл очередной автобус, унеся в урчащем чреве бухарского парня. За спиной старика объявился крохотный боевой мальчонка лет семи-восьми, в шортиках, в кипочке и со школьным ранцем за спиной. Мальчонка не ждал никакого автобуса, он проходил мимо и тут же вцепился обеими руками в деревце-былинку за спиной деда. Хилый стволик под тяжестью школьника тут же согнулся до самого афальта. Дед не выдержал:
-Брось дерево мучить! – И добавил на иврите: — Лама ата мишугаим? (Что означало: Ну, почему ты такой безумный?)
Малыш внимательно всмотрелся в деда и ответил серьёзно, с полным осознанием:
-Да жизнь наша такая мешугаимная, дедушка!
Пацанёнок бросил деревце и ускакал; деревце отхлестанулось в обратную сторону.
Виноградов от души расхохотался.
-Простите, у вас тут не занято? – прервал дальнейшие стариковские размышления ломающийся басок подростка.
Оглянулся: какой-то белобрысый паренёк. С широкой, как у дворового кота, рожей обгорелого на солнце и шелушащегося лица. В правой руке незнакомец держал серый бумажный кулёк с беленьким холмиком пломбира, высовывающегося из него.
-А что, земеля, — спросил его Яков, — не знаешь ли, что это за деревце, под которым мы сидим?
-Это акация! – с готовностью откликнулся паренёк. – Неприхотливое такое растение. Не то кустарник, не то дерево… Короче, древовидное. Судя по цельнокрайним обратнояйцевидным листочкам это акация средиземноморская. Её теперь даже в пустыне Негев высаживают. Для закрепления песков и создания почвенного слоя. Здесь вообще в лесопосадках доминируют алепская сосна, акация и австралийский эвкалипт.
-Вот как?!–оживился старик.- А мы когда под Сталинградом стояли, под сорок семь — сорок девять градусов северной широты, называли этот кустарник «караганой». Мы там, в этой зелени с желтыми цветками, свои противотанковые пушки-сорокопятки от фашистов прятали.
-Ну, да. -подтвердил паренёк. –Класс «Двудольные», семейство «Бобовые», род «Карагана» или «Мимозы».
-А лет тридцать тому назад, в семидесятых, -продолжал Яков, -как сейчас помню, у нас на заводе изготавливали оптику с лазерным наведением для уралтрансмашевской САУ «Акация». На специальном гусеничном шасси. И представляешь, на этой самоходной артиллерийской установке было целых три системы ведения огня. А оборудование?! Специальное оборудование для самоокапывания, которое позволяло САУ за двадцать-сорок минут оборудовать собственный окоп для стрельбы.
И старик спросил своего молодого соседа, как ему было свойственно, прямо в лоб:
- А ты, что, ботаник?
-В некотором роде, да. С третьего курса ушёл. Вот, думал, может, здесь сады буду разводить… Если там не пришлось. Да в армию забирают. Тиранут — курс молодого бойца у меня в июне начинается.
-А ты, наверное, русский?
-Ну, да! Только объеврееный… В составе семьи.
-Тебя, наверное, Володей зовут?
- Ну, да! А как ещё?
Нотки некоего непонятного превосходства в голосе старика уловил парень. Тут он его более внимательно оглядел. Прижмурился от золотого и серебряного блеска орденов и медалей на кителе. И спохватился.
-Поздравляю вас с днём Победы! – сказал он приподнято.
-Да что поздравлять? Как говориться, проехали… Это вы ещё генералом, может, будете. И в историю попадёте…
-Ну, никто не виноват, что так получилось, — утешительно заехал парень. – История…
-Да как получилось?! Эти русские были везде… Не пускали, приспосабливаться приходилось.
-И, опять же шь, што вы мне, батя, хотели сказать? –настороженно вопросил парень. –Я-то, вообще, с Украйны. А вы это, извиняйте, в каком звании находитесь, я-то не разбираюсь ещё?
-То-то и оно! Воевал я воевал, а только генерал-майором в отставку вышел. Потому что русские везде, засилье, а я — еврей.
-Послушайте, отец, да что вы такое говорите?! – мягко возразил парень. –Все знают, что евреи умные и техничные.
Они в самолётах, они в танках, они в артиллерии, в штабах и при штабах. И звание у вас – ого-го! – любой позавидует!
-Хм, – задумался Виноградов.
Что-то далёкое, как тень прошлого, пробежало перед его глазами. И он хохотнул: – Но мог бы я и генерал-лейтенантом на пенсию выйти. А это воинское звание у русских выше, чем генерал-майор…
-Так ведь, там, в штабе, вы, наверное, не один еврей были?
-Да все там евреями были! – хохотнул Виноградов. – Мы на Новый год хануку зажигали. Денщик у меня только русский был, Вася Ярославский. Он мне как за брата родного приходился.
-Ну, тогда я вам напрямки скажу. Приспосабливаться везде приходится. Я был Владимир, а здесь — стал Зеев. Потому что звуки «бет» и «вет» у них по мягкости не различаются. И вместо Владимир у них получается Блядимир. А Зеев – это волк по-ихнему. И, вы, главное, не поддавайтесь пропаганде. Они тут такую лапшу навешивают! Вам хорошо: вы их язык не знаете… И что Холокост – это наказание белым евреям за их как бы ассимиляцию. А того конкретно в толк не возьмут, что если бы не жертвы Холокоста, не удары Красной Армии, то и страны бы такой не было, где мы сейчас на солнышке греемся.
За разговором бежало время, то есть, земля вращалась, перемещалась тень от стебелька акации, Яков двигался и вскоре оказался почти плечом к плечу со своим молодым собеседником. Зеев тоже обратил внимиание на их неожиданное сближение и встал:
-Извините, мне пора идти.
Потом посмотрел на акацию, перевёл взгляд на крохотный венчик тени падающий от акации на лысую голову старика и, отчего-то помедлив, сказал:
-Может, мы не зазря в этой тени разговариваем, и вы ещё тоже и генералом-лейтенантом станете, и в историю ещё раз попадёте. Извините, мне пора итти. Всего вам доброго!
Парень ушёл и тут же на его место рухнул, широко развалясь и бецеремонно почёсывая в паху, навсегда загорелый до крепости позднего осеннего листа некий восточный человек. Они были почти ровесники, разве что русский еврей лет на пять постарше. Чем-то он сразу раздразил генерал-майора в отставке: то ли своей неопрятной одеждой, то ли бездумной самодовольной тупостью своего одутловатого лица, то ли своим слишком панибратским, покровительственным и как бы вызывающим поведением. Тому бы сидеть и молчать, но тот напросился.
-Оле-хадаж? –скосив глаза на парадного соседа, и сплёвывая под ноги жёлтую насвайную слюну, пренебрежительно вопросил этот дуралей Виноградова.
-Кэн!.. Хадаш-мамаш, – в тон ему ответил ветеран.
-Ата русит?
-Аваль йегуди.- Он знал, что «русит» в переводе с иврита означает «разрушитель» и подумал: «Ни здравствуй, ни прощай… Вот нехристь какая, поганец!» Подумал и спохватился: «Но ведь и я тоже нехристь?! Он – мой брат». На мгновение Виноградов ужаснулся своей догадке, но тут же отмахнулся от неё. С недавних пор привык он «тут» называть себя «иегуди», но «там» его спрашивали о его национальности гораздо реже, и он по-прежнему идентифицировал себя в окружающем мире как «русский».
-Ма ата роце мимени? – Чтобы остановить неприятный и ненужный ему поток вопросов, резко спросил старенький советский генерал своего «заокеанского» сверстничка. То есть, типа «Что ты хочешь из-под меня?»
На что услышал в ответ:
-А то, что пока вы там погоны и медали выслуживали мы тут страну строили.
-Кто, ты, что ли, страну строил? – взвизгнул Виноградов. – Это ты-то?! Ещё скажешь, что ты и воевал за неё? Да ты только вчера прикатил сюда со своим ханутом из Сирии. Это мы кровь проливали на полях сражений! Да это я сам лично по сталинскому приказу переправлял оставшееся после войны оружие водным путём через Чехословакию сюда. Это лично я подготовил два карантина еврейских добровольцев, чтобы они показали кузькину мать и туркам, и англичанам. Ах, ты… козёл!..
И тут началось.
«Востоковед», как сразу же прозвал его про себя генерал, в силу своей ментальности, попытался подержать своего разгневанного собрата «за халат», то есть за лацканы парадного кителя; ненароком сдёрнутая им сизая от времени солдатская серебряная медалька генерала «За Отвагу» со звоном брякнулась об асфальт, и тот, как бы впрыснув скорость в мышцы, так быстро заработал своими артиллерийскими кулачищами на длинных рычагах, что неустоявший под напором «востоковед», отступая назад, споткнулся и опрокинулся через спинку скамейки на прохожую часть тротуара.
Пока Виноградов, отряхивая, поднимал с полу сбитую в схватке форменную фурагу и вспоминал некстати, что буквально вчера вечером они с приятелем отрошашанали по четыре «мерки» «смирновки», он не обратил внимания на то, что востоковед в это время как бы барахтаясь под захиревшей акацией, пытаясь встать, вытащил из кармана мотороловский мобильник и нажал на кнопку.
Тут же за углом раздался рёв мощной полицейской сирены и муторно-зелёный «додж» миштары с зарешёченными окнами вывалился прямо на дерущихся стариков. Четверо миштаэровцев выскочили из автомобиля и кольцом окружили Виноградова. На них были тёмно-зелёные свитера цвета грязного бутылочного стекла грубой вязки в комбинации с латками кожи на груди, спине и на локтях, кованные армейские ботинки со шнуровками и песочные штаны с чёрными разводами…
-Рус! –заорал в мегафон один из миштаэровцев, — Сдавайся!
И повторил:
-Сдавайся, русит!
От этих слов кровь прилила к голове Виноградова и он как бы потерял способность ориентироваться во времени и пространстве. Он вдруг увидел себя в светленьком березняке под Харьковом в 1943 году. Была ранняя весна, в лесу ещё лежали белые сугробики снега, советские войска, продвигаясь вперёд с тяжёлыми боями и с тяжелейшими потерями, в третий раз брали Харьков, отбивая его у фашистов. Ворвавшись в березовую рощицу, батарея Виноградова пыталась развернуться, окопаться и занять боевые позиции, как вдруг на них обрушился смертельный шквал пристрелянной к березняку тяжёлой артиллерии противника.
-Ах-ах! Уф-уф! – копмаундили землю тяжелые пушечные снаряды фашистов и только что бывшие белыми снежные бугорки вокруг покрылись вывороченной чёрной землей и алой свежей кровью боевых товарищей Виноградова.
Яша был контужен взрывной волной и плохо соображал. В голове шумело, но звуковая дорожка войны отошла от него куда-то далеко в сторону. И вдруг, именно там, в этой дальней стороне зародились в его глазах и стали бесшумно нарастать в масштабе немецкие пехотинцы. Рты их были широко распахнуты и они что-то беззвучно и яростно кричали. Но что?
Поматывая головой от нестерпимой боли, угнездившейся в ней, Яков весь напрягся, ведь это смерть его бежала навстречу ему, и различил:
-Сдавайся, рус! Рус, сдавайся! Рус капут!
И память вернулась к Виноградову. Страшно ощерившись, он подобрал с вывороченной земли винтовку своего убитого взрывом ординарца с примкнутым трёхгранным штыком и недвижно притаился за щитком опрокинутой «сорокапятки».
Вот поравнялись. Врезавшись в цепь наступающих врагов Яша ударил оказавшегося рядом фашиста в бочину, провернул трёхгранник, мгновенно выдернул его вместе с куском окровавленного мяса и тут же изо всей силы пырнул набегающую на него новую цель…
-Русские не сдаются! – бешено орал он в жарком упоении боя. –На, сволочь, получай!
…Миштаэровцы испуганно расступились перед остервенелым стариком, обнаряженным в незнакомую им чудную воинскую униформу. А Виноградов побежал, высоко вскидывая свои мотыли. Задыхаясь, он затравленно бежал ещё целых два квартала за «таханат-мерказит», пока вдруг из-за пригорка не показались родные «Т-34». Командир батальона подполковник Володя Попов соскочил с брони и сказал:
-Жив, земеля! А я-то уже и не надеялся! Ну, слава Богу!
Чуть позже Яков безучастно сидел на обуглившемся стволе белой берёзы в окровавленной марлевой повязке на голове. Мимо, стоя в конной повозке и весело взмахивая вожжами, промчался их батальонный комсомольский вожак — голубоглазый Петька Другарук, и пока миштаэровцы выкручивали и заламывали старику руки, накидывая стальные «браслеты», он только и делал, что с огорчением думал:
-Эх, жаль, я у того парня, что был, фамилию не спросил! Не внук ли он того, моего Володи Попова? А почему бы и нет?
Вскоре после этого случая семья Виноградовых в полном составе перебралась в Канаду.

Cтихи Бориса Клетинича

Владимир Морган — Mon, 30 Apr 2012 23:28:03 +0000

ЛИЧНАЯ ДРАМА

Во времени, где ночь не ночевала

(моргнешь и вновь откроешь свет очей!),

с цепным размахом горного обвала

гудят-гремят станки души моей.

Идет безостановочная масса

то лавой раскалённой, то щепой.

Энергия творит свои запасы

и темноту сжигает надо мной.

Прицельные и строгие дороги,

к таланту приценившись и к судьбе,

меня дарили волей огнерогой

и подключали ГРЭС к моей ходьбе.

Я сны с гранитно-мраморною явью,

как с Волгой Дон, соединил в одно.

Я просто жил, трудился не лукавя,

чтоб ни-ко-гда не делалось темно.

И я резцом предвидений двужильных

вспахал-вспорол истории мошну…

Но время разлетелось как подшипник,

обуглившись как перебитый шнур.

Выходит, что казнил я мирозданье.

Венера светит. Солнце слепит мглой.

И сплю я от морганья до морганья.

И полдень наливается смолой.

Весна, 1986, Кишинёв

КИЕВСКАЯ МИМОЛЕТНОСТЬ.

А.Пьянкову

Двенадцать.

Но трасса еще в монотонном газу.

В Москве,

через ночь езды,

уже били куранты.

Еще ресторанные женщины хохочут внизу.

И торгует отель

тиражами ночей маскарадных.

Там дежурят такси.

И фонтанчик шуршит в темноте.

И двусмыссленный воздух висит как осмягшая слива.

Там восточный жених получает ключи у портье.

А «фата» поджидает его у бесшумного лифта…

Но я знаю, что там,

где за трассой не видно ни зги,

монолитный, неприбранный Днепр существует.

Он как кость, как ребро,

что в кургане легло без лузги,

как Олегов ужаленый конь в догнивающей сбруе.

Он как Лазарь в пещере,

в обмотьях, в сухих волосах,

в шерстке войлочных волн,

в ледяной дистрофии…

Византийские тучи

варяжской щепой моросят

над приземистым золотом

русской Софии.

Преисподняя ночь на конвейере лет круговых.

И в поруке их тьмы разбираю в холодном Днепре я,

как в дрожащем кустарнике -

всадника без головы,

суеверную призказку о первозванном Андрее.

1986, июнь, Киев, г-ца «Славутич».

Кишинёв-Одесса

К далёкому морю ведут катакомбы,

а город-бадья на холмах оторочен.

И солнечный поршень, тугой, потогонный,

в нём копоть с жарою толчёт днём и ночью.

Но арки предсердья,

дворцы межреберья -

и здесь, за сто семьдесят семь километров, -

вдыхают ночную разведку прибоя,

трепещат,

скулят в человеческих недрах.

Всё сгинет и схлынет.

Но море – константа.

И плещет оно в моих недрах вечерних.

И грезят мои катакомбы пространно

и к светлым морям раскрывают пещеры.

1986, июль, Кишинев

Ноябрь-86. Моя реальность.

Наблюдаю с утра затяжные прыжки парашютов –

это сумерки-умерки липнут к сырым городам,

и, надрывною смутой жилые рельефы окутав,

на Москву опускается с неба сплошной Магадан.

Зачарованный мир в эту пору снесет и проглотит

оплеухи комет и обвалы в притихших горах,

криминальные путчи, реформы, измены, и против

даже слова не ска… (либо слово застрянет в дверях!).

Низколобые дни… Хоть дышалось ни валко, ни шатко,

я держался тверёз в темноте, наступавшей с пяти.

И хоть не было сил подниматься и делать зарядку,

было время подпольную радость в себе разгрести.

Я выкручивал с силой душевные мутные груды,

и, как мелкую воду из выстиранного белья,

отжимал меланхолию из моих прачечных буден,

чтобы жизнь пообсохла

и всё побелее была.

Я любил эту жизнь (да, я принял такое решенье!).

И за то, что любил, извинял, принимал таковой, -

обернулась во мне тонкосинею девственной гжелью,

а впоследствие – бойкой, прожённой, цветной хохломой…

О, единственная, о, пахучая сладкая с-ка,

был ли с кем я так близок – зачумно, взакожье, впритир.

Я глазами держу твоё небо, со светом и звуком.

А закроют мне веки – провалится в сумерки мир.

Декабрь 86, станция Матвеевское,

Дом Ветеранов Кино

Светлана Савицкая: Серебряные врата

Владимир Морган — Wed, 25 Apr 2012 17:06:46 +0000

Жили на земле люди, поживали беспечно, как вдруг ни с того, ни с сего на полсвета белого выросла стена. Вышел на землю враг из серебряных врат. Пошли старики убеждать врага, чтобы не трогал их. Да в плен попали.

Пошли мужики стариков выручать, заточили стрелы. Но не тут то было – враг силен и жесток, быстро поверг всех в беспросветное рабство.

Собрались тогда оставшиеся мальчики.

Нарядились в кольчуги. Заострили копья и ринулись в бой, но и они не смогли дать отпор. И они за вратами исчезли.

Собрались бабы у большого костра, стали думу-думать, как землю от лютой беды спасать.

Высоки серебряные врата. Да широка стена. Ни пешему, ни коннику, женщине и подавно ни перелезть, ни обойти ее никак не получится.

- Дорога идет через лес и у гор сворачивает, — молвила самая древняя мать. Ведающая мать Ведь-ма. – Собирайте обоз, старухи. С копьями, стрелами, булатными мечами. Нельзя обойти стену, но можно объехать. Выедем на подмогу со стороны гор, получат оружие наши мужики, легче им станет с ворогом биться. А пропадем мы, так нас не жаль. Пожили как могли на этом свете, и ладно.

Собрали обоз самые старые бабы-ведьмы, ведающие матери. Повели по дороге лошадей да быков. Повозки от груза ломятся.

Отворились тут Серебряные врата. Захватили враги обоз. К мужикам старух еще в полон увели.

Долго горевали оставшиеся бабы. Да слезами горю не поможешь. Вновь собрались они вкруг костра.

Вновь стали думу-думать.

- Река! – воскликнула тут Веста, та, которой весть о замужестве давно пришла, да пропал милый друг за серебряными вратами, как и у других, — Ра-река течет вкруг врат! На лодках можно их обогнуть. Передать нашим милым друзьям то, что необходимо для победы!

Снарядили молодые, женатые бабы лодки. Поплыли мужиков из беды выручать.

Да не тут-то было. Вновь коварно разверзлась стена. Вышел на землю враг из серебряных врат. Захватил лодки и баб захватил.

Что делать?

Остались на земле лишь самые малые девочки, куда им до Вест, побывавших в замужестве, куда им до Ведьм, знающих все! Куда им до мудрых дедов, сильных мужиков и отважных мальчиков! Ни вести от суженых им еще не было, ни опыта жизни земной, ни знания этой жизни.

Собрались вкруг костра они. Плачут.

Молвила тут самая младшая из всех Не-Веста и горячо воскликнула:

- Хватит горевать! Грусть-печать из пустого в порожнее переливать! Знаю я, что надо делать. Вот только сможем ли?

- Сможем! Сможем! Мы все сможем! Кроме нас некому! – ответили подруги.

Тогда слушайте. Должны мы корабль построить. Большой-большой, больше лодок всех вместе взятых, шире всех повозок и телег! Чтобы весь наш род на нем уместиться мог. Не простой этот корабль будет. Волшебный. Который летать умеет.

- А как же строить мы его будем? Ведь мы не умеем, как надо, возразили другие не-весты.

- Не умеем, как надо, значит получится так, как не было никогда. В мечтах мы его строить будем. И врагов победим во сне! Только так одолеть их и сможем.

- А о чем же мечтать? – спросили девушки, — ведь мы жизни не знаем!

- О самом прекрасном. О цветах. О пшенице. О пашне. О птицах. О звере. О рыбах. О траве. О бабе. О деде. О маме. О папе. О сыне. О дочке. О солнце. О небе. О земле и ветре. О мире. О любви. О счастье. Закройте глаза. И представьте все разом этот корабль. И всё у нас получится.

Не спали в эту ночь невесты. Сели спиралями у костра. Взялись за руки. И давай мечтать.

И сознание девочек было столь мощным и столь прекрасным в своем отчаянии, что появился над землею огромный крылатый корабль, точно белый лебедь, украшенный самыми благоуханными цветами непорочных не-вест.

За веслами того корабля сидели любовь и счастье. В высоких шелковых парусах – трепетали теплые весенние ветры. Вместо штурвала – блистательное солнце! Вместо пушек – смелые веселые звезды! А на палубе – все радостно смеющиеся дети земли!

- Вперед – скомандовала Не-Веста, — постоим за наших отцов и дедов, баб и матерей, за наших братьев и за нашу Землю!

И ринулся рожденой галактикой мощный непреодолимый энергетический сгусток — этот прекрасный коллективный сон в разрозненные сны врагов за Серебряными вратами, которые мечтали лишь о власти, деньгах и славе. И враги под ничтожеством своих снов, превратились в серый дым. Точнo разъеденная серной кислотою рухнула стена. Выбежали, освобожденные из плена жители земли.

Обняли невест весты и ведьмы, старики и мужики и братья. Растаял в воздухе корабль.

А серебряные врата превратились вот в эту сказку. Но ты помни о ней.

Борис Клетинич: Четыре стихотворения

Владимир Морган — Sun, 08 Apr 2012 19:48:11 +0000

* * *

Не радуюсь, не любуюсь собой.

Каюсь перед Тобой:

я — как хлесткие эти кусты

умею только расти.

Дозволь мне жить

как апрельский куст –

в детской ветрянке чувств.

Почек крепкие коготки

царапали б эти стихи.

И коли я нужен Твоей земле,

гнойной ее золе.

как тот, что украсит ее,

как тот,

что с места вовек не сойдёт,-

то дозволь мне службу мою нести

с неуверенной силой весны:

мне дом не строить,

детей не метать,

расти мне и воевать.

Но если такого выхода – нет,

мое достоинство -

— смерть.

Это твердая воля моя.

Но да будет воля Твоя.

Март, 1985, Минск

Песня

Провожают меня братья

с песнями в солдаты.

Я хотел бы знать по правде,

так ли все как надо,

все ли сбудется со мною

по Господней воле?

…Тучки тянутся толпою

вдаль, на богомолье,

словно шелковых, воздушных

переливы тканей -

промельк подвигов грядущих,

бед предначертанья…

Но заволновались лодки,

завизжали чайки.

На мгновенье мы оглохли…

Прощайте!

Выйду, юноша-воитель,

за межу реки.

Светлый Ангел мой-Хранитель,

Сбереги.

1983,85, Кишинев

* * *

Я перебуду свое счастье

И стану, наконец, свободен.

Дугу тепла, узду желаний

Перешибу на небосводе.

Да, я отдам талант и юность,

И накипь сил, и хрип кимвала,

Чтобы и дни мои, и силы

Жестоко вечность обглодала,

Чтобы вмерзаться в это небо,

Гравёрной вязью в мирозданье,

Где звезды светятся предвечно

В аскезе грозного сиянья.

Осень, 1985, Кишинев

* * *

Некуда было из жизни мне деться,

словно муке из набухшего теста,

или зарубке на взрослой берёзе,

или ячейке в паучьей мерёже…

Но мы частоты в эфире меняем.

Нынче я полнюсь, как сумрачный Киев,

реже мечтами, чем воспоминаньем,

реже предвиденьем, чем ностальгией.

Дни мои ранние, птицы нелётные!

Я сохраню вас как сказку народную –

каменной кладкой, глинянной лепкой –

в грозном кремле моей памяти крепкой.

Март, 1985, Минск

http://1001news.ca/?p=12120

Светлана Савицкая, новый рассказ: ДЫРКА ОТ ГВОЗДЯ

Владимир Морган — Fri, 30 Mar 2012 17:36:43 +0000

Провалившись в космос компьютерной игры, мозг вершил великие подвиги. В абсолютной черноте трассировали пули. Сверкали молниями мечи. Алик становился потихоньку супер-героем. И сердце наполнялось гордостью и могуществом. Но что-то мешало. Сначала назойливо мягко. Потом все настойчивее. И, наконец, оглушило внезапным визгом циркулярной пилы.

- Разобью твой ящик, Балбесина! – орала мать так противно звонко, что до Алика дошло, наконец, что она из яви гоняла эту фразу уже раз пятьдесят: – Жрать иди!

Он «потерял жизнь». Вернулся в действительность. И оторвался от компьютера невероятно обозленный:

- Че орать то? Не видишь? Я играю?

Мать тем временем уже резко продвигалась к окну, цепляясь о попадающие на пути предметы – книги, рюкзак, тапки… Отдернула шторы. Солнечный свет заполонил пространство, также по-матерински назойливо обозначив все, что было некстати – вездесущую пыль и бардак «берлоги» геймера. Алик зажмурился, пытаясь закрыть спиною компьютер, чтобы его не засветило. Мизинец правой руки, «уставший» от управления мышью, непривычно заныл.

- Вот приедет отец, расскажу, как ты над матерью изгаляешься! Ни гвоздинки за полгода не прибил! Ни ведра не вынес! Живешь, как трутень! Радости никакой!

Алик дернулся. Стремительно выскочил в коридор. Демонстративно распахнул дверцы встроенного шкафа, где у отца хранились инструменты. Выхватил молоток и десяток гвоздей. И начал безжалостно забивать их в дверной косяк.

- Ты что? Сдурел совсем? – мать, которая оказалась этим летом вдруг гораздо меньше ростом, пыталась отнять молоток и гвозди. Но у нее это плохо получалось.

- Ах ты, негодник! Ах ты, разбойник! Отдай гвоздь, сказала!

- На тебе твои гвозди! – швырнул Алик на пол и гвозди и молоток подальше от себя, чтобы выиграть пару секунд. И пока мать подбирала то и другое, вытащил из-под раковины ведро.

- Куда? Куда ты его потащил, паразит?

Алик, не обращая внимания на визги родительницы, открыл окно, и выбросил содержимое ведра на головы прохожих.

- Иди сейчас же подбирай! – все еще хорохорилась мать. Но ее нижняя губа начала подрагивать от обиды и беспомощности.

На плите подпрыгнула крышка над забытым борщом. Зашипела юшка. Вспыхнули огнем обуглившиеся мгновенно специи.

- Ах, ты сволочь! – обругала мать в сердцах кастрюлю, сдвинула голой рукою дрожащую от пара крышку. Обожглась.

Алику стало больно за мать, за ее ожег. За то, что так ее разозлил. Но и уступать не хотелось. Поэтому он замер, большой и нелепый посередине вязанного круга половичка, набычившись, как пуп земли.

- Руки мой. Садись за стол. На второе – курица в панском соусе, — мать, сдерживая слезы, которым никогда не давала пролиться до конца, продолжала укрощать сына короткими командами.

И Алик пошел мыть руки.

Намыливая лицо и чистя зубы, он утешал себя тем, что это все-таки мать. Вот, если бы из-за Пашки жизнь потерял, или там, Ленка даром его бонусы спустила, он бы им показал… Подумать только на третьем этапе так обложаться!

Мать была довольна, что ее «разбойник» сдался, и подзуживала из кухни, наливая в тарелки первое:

- Вот отец приедет, все ему расскажу! Выдумал тоже! Ведра в окна опрокидывать!

- А не надо было меня от гейма отрывать! – отозвался Алик. Он знал, что отец ушел в другую семью. И возвращаться не собирается. Но больно матери делать не хотелось.

- Как же тебя не отрывать? Ты же с голоду подохнешь за своим компом! Зеленый вон. Садись. Ешь, наконец!

- А компот?

- На компот, — присела мать рядом. И уже помягче сказала: — Это же не ты в игрушку играешь! Это же она играет в тебя! Как же ты этого понять не можешь, балбесина! Люди ни спят, ни жрут, думают, как тебя из нормальной жизни вырвать и в компьютерный мир завлечь. Они на тебе тупо деньги зарабатывают. А ты им потворствуешь!

- А, когда, — огрызнулся Алик, набив рот хлебом и заглатывая с аппетитом первую ложку любимого кушанья, — ты-то сама меня просила тебе программу поставить? Забыла? То балбесиной не обзывалась!

- Это другое.- Строго возразила мать. – Это совсем другое. То ты полезное делал.

- Кому я помешал? У меня каникулы. Год закончил я тебе без троек.

- Это ты себе закончил без троек. Ты для себя учишься. А не для меня.

- А мне это не надо.

- А что тебе надо?

Алик замолчал. Он и сам не знал ответа на вопрос. И мать замолчала. Ведь сын вырос. И методы, которыми она воспитывала его, пока отец Алика жил с ними совершенно не подходили для воспитания теперь, когда его больше рядом нет.

- Погляди сынок. Вот окно. Вот дверь. Мы же не пускаем чужих людей. А вдруг, они окажутся враждебными? Почему же ты так легко заходишь в интернет? Ты сам распахиваешь окно нашего дома для самого отвратительного и ужасного – для компьютерных игр?

Алик захохотал.

- Мать, ну ты даешь! Прямо детский сад! Игры – самое ужасно на свете… хорошо, ребята не слышат.

- Я серьезно, сынок. – Не обращала на его смешки мать, — Самое ужасное на свете – ненависть к тем людям, которые тебя любят. Ты вспомни, как ты на меня озлобленно рявкнул: «Я играю!» Как будто демон твоими устами говорил, а не мой сын!

- А два кусочка можно? – поднялся Алик вместе с тарелкой, чтобы сделать маме приятное.

Она вдруг улыбнулась. Моментально помолодела. И встав на цыпочки, достала с холодильника конверт с фотографиями.

- Да, ешь все. Я тебе приготовила. Смотри! – гордо сказала она Алику. – Какая славная компания получилась.

Алик эти снимки знал наизусть, поэтому и бровью не шевельнул. На фото мать пристраивалась к разным звездам. А он «чистил» в фотошопе случайно оказавшихся в кадре других людей. Глядя на снимки, можно было решить, что его матушка важная персона, раз с нею рядом Пугачева, Зверев, Кобзон, Капица, Познер… и еще множество знаменитых лиц, часто мелькающих на телеэкране.

Алик ухмыльнулся. Он немного стыдился ее работы массовика-затейника. Впрочем, мать называла себя «режиссером» и «ди-джеем», иногда «директором программ», «сшибала копейки», как она выражалась, на случайных заработках, проводя от случая к случаю мероприятия и концерты…

- У меня мобильник сдох, — вспомнил Алик о стодолларовой бумажке, которую мать «заначила» под вазу на столе, – аккумулятор только два часа держит. Надо новый покупать.

- Денег нет, — отрубила мать.

После обеда сын оделся по-спортивному. Накинул рюкзак и крикнул с порога, чтобы она не помешала его планам:

- Ма! Я с ночевой к Пашке. Шашлыки жарить будем!

- Хорошо! – отозвалась мать…

Но Алик и не собирался к Пашке. В интернете он увидел объявление, что для ремонта Жигуленка требуются некоторые детали. А ведь он видел вчера такого брошенного Жигуля на Ленинском проспекте, в переулке среди пятиэтажек, когда мотался к Ленке. — Вопрос-фигня! – решил Алик. – Залезу в машину. Сниму детали. Продам. Все равно он давно брошенный. И никому не нужен. И куплю новую мобилу.

До точки добрался без проблем. Еще пару часов болтался вокруг, пока народ не рассосался по домам, и Москву не залила чернота ночи. Умолкли дорожные звуки. Пора.

Алик, осторожно оглядываясь, приблизился к Жигулю.

Вскрыл дверь ножом-бабочкой, который отец пару лет назад привез с гастролей, кажется, из Китая. Быстро забрался внутрь. И тут из-за угла ослепительнее солнца загорелись фары милицейской машины.

- Стоять! – услышал Алик.

Сердце его упало. Он и не подозревал, что машина являлась приманкой для таких как он…

Вера, методично разложив новые фотографии по файлам в портфолио, забралась в ванну и, наконец, расслабилась. Надо же, какой тяжелый день! Алик совсем от рук отбился! Может, Ромке позвонить? Да – нет! Подумает, паразит, что она алименты потребует. Или развода. Или, что Вера снова ревнует его к молодой жене.

Черт с ним! Надоело! Пусть делает что хочет.

Вера опустила голову в воду. Уши погрузились в мир потусторонних загадочных звуков. Блаженство! Она представила себя русалкой на дне морском. «Завтра разморожу креветки и побалую сына темпурой. Да. Именно темпурой. А после обеда можно будет разменять заначку и купить ему новый мобильник…»

Сквозь водяную толщу послышались слабые гудки.

Вера вынырнула. Звонил домашний телефон. Глянула, вылезая из ванны и, оставляя мокрый след на полу коридора, на часы. Полпервого ночи. Какой идиот звонит?

- Вера Иванова? — раздалось в трубке.

- Да.

- Сержант милиции Антон Степнов, – представился вызывающе незнакомец. — Мы задержали преступника. Паспорта у него нет. Но он утверждает, что ваш сын.

- Что случилось? – Вера опустилась на пуфик, чтобы не упасть.

- Он был задержан при попытке угона и ограбления автомобиля. Сейчас он вам сам все расскажет.

- Мама! – всхлипнул в трубку Алик. – Мама, приезжай, пожалуйста, мама! Мы здесь, мы машине, в милицейской. Тебя ждем.

- Где ты? – собралась в узел мать.

- Я на Ленинском, мама.

- А как же шашлыки?

- Я прошу тебя, мама, приезжай!

Трубку снова взял сержант:

- При вашем сыне обнаружен нож. Дело очень серьезное. Он задержан при попытке к бегству…

- О! Господи! Сейчас буду.

Вера, как ошпаренная, забегала по комнате.

По волосам стекали ручьи воды. На мокрое тело она натянула джинсы. Но вспомнив, что денег нет даже на такси, вернулась к телефону, и набрала знакомый номер:

- Рома! Мне нужна машина! Срочно приезжай! – взмолилась она, — У нас серьезные проблемы!

- Слушай! – процедил сквозь зубы законный супруг. – Я тебе не раз говорил. Все кончено! И больше не долбись на этот номер! Все, Вера! Все. Это значит все и больше ничего. Поняла? Ты? Поняла?

Короткие гудки оборвали разговор.

Но Вера снова набрала номер.

- Абонент отключен или временно недоступен, — ответила трубка.

- Так. Отлично! – воскликнула мать.

Она заметалась по комнате. Ее компьютерного заморыша обозвали преступником. Бред какой-то! А, если не бред?

Так. Соображай. Быстро. Если они не увезли Алика в обезьянник, значит что-то не так гладко. Где-то есть у них прокол. Где? Хотят денег? Ну, конечно, хотят денег. Сто баксов – сумма ничтожная. Но на всякий случай, может помочь. Где на такси денег взять? Где? Где? Где?

Вера вытряхнула содержание одной сумочки и другой и третьей.

Мелкие бумажки и монеты не покрыли бы услуг такси в ночное время.

Стоп! Копилка!

Старая керамическая свинья была брошена на пол кухни незамедлительно.

Через пять минут Вера ловила попутку на шоссе, обрядившись в высоченные шпильки и закутавшись в яркий розовый плащ.

- У меня проблемы, мужик. Я не лебедь. Вот, это все деньги. Сын попал в беду. Помоги! Если ты сам отец, помоги! Пожалуйста! – ошарашила она случайно остановившегося водителя серебряной Хонды.

В дороге Вера, глядя в боковое зеркало, уложила волосы в мокрую прическу. Закрепила лаком. Одела шляпку. Подвела над глазами стрелки. Густо накрасила губы. Встрепенулась, точно тренируясь в незнакомой роли.

Еще полчаса. И за поворотом пустого ночного Ленинского проспекта Вера увидела брошенный Жигуль. И рядом с ним милицейскую машину.

Уверенно и элегантно мать вышла из машины.

И Алик ее не узнал.

- Добрый вечер, господа. Что случилось? – приветливо улыбнулась она милиционерам.

- Добрый вечер, если он добрый, — дал под козырек сержант и вышел из машины. – Предъявите документы, пожалуйста.

- Пожалуйста, но думаю, что это лишнее. Вы разве не бывали на моих спектаклях? Я – Вера Иванова! А это мой артдиректор, – указала она на водителя Хонды, так, как будто в ней сидел сам Юрий Гагарин!

- Мы его поймали с поличным… — начал было сержант.

- Он что-то украл?

- Нет. Он ничего не украл. Но он залез в чужой…

- Ох уж эти мальчишки! – деланно произнесла Вера, взбивая непослушный выбившийся из-под шляпы завиток. – Отец полярный летчик. Сами понимаете, все по командировкам. Вот его фото… — Вера достала фото Романа в форме. Достала свидетельство о браке. — А вот, кстати, я с Шарлем Азнавуром. Помните, он приезжал в Москву? Мы вместе ставили Шербургские зонтики…

Вера так непосредственно показывала милиционеру фотографии со звездами, как будто он был ее приятелем. Ее портфолио произвело впечатление.

Из машины вышел второй милиционер, водитель. В руках он держал нож-бабочку.

- Кстати, этот нож муж привез из Чечни… — выдумывала Вера на ходу. Она жеманно взяла в руки ножик. – Удобная вещица. Отдай мне его, сынок.

- Это артефакт, — еще сопротивлялся сержант.

Но бабочка уже была в сумочке Веры. И даже инквизиторскими клещами ее оттуда не позволила бы вытащить эта женщина.

- Да, какой артефакт? Мальчик из дома от компьютера не отходит. Отлично учится. Маме помогает. Гвозди заколачивает. Ведра исправно выносит. Ну залез в заброшенную никому не нужную машину из любопытства. А вы? Вместо того, чтобы настоящих преступников ловить, сцапали эту балбесину.

Разговор длился в таком ключе минут десять.

- Давайте, ребятки, разойдемся по-хорошему. У меня к сожалению с собою только одна контрамарка на мой спектакль в театр киноактера. Я там играю мадам Шляпкину. И так и быть, оставлю вам свой автограф. И думаю, я смогу компенсировать вам покупку второго билета, — С этими словами Вера многозначительно вложила стодолларовую купюру в контрамарку, и витиевато широко расписалась.

- Пойдем, балбесина. Сейчас я тебе всыплю, как следует! Давно ремень по тебе плачет! –открыла она дверь милицейской машины, вытащила за руку из нее заплаканного Алика и, кокетливо помахав блюстителям порядка, повела его к Хонде.

Водитель, видя, что мать с сыном приближаются, заранее завел двигатель. И, не успели все опомниться, как автомобиль уверенно вырулил на Ленинский проспект.

- Я тоже уважаю полярников, — сказал водитель, чтобы пугающая Алика тишина не превратилась в материнскую нахлобучку.

Вера ничего не ответила. Она моментально состарилась лет на двадцать. Стерла с лица грим. Сняла шляпку и шпильки. И стала такою, какой Алик привык ее видеть в последнее время.

Из машины вышла босиком.

- Спасибо, мужик, — сказала она. – Нет у меня денег, рассчитаться с тобой. Но однажды Бог простит тебе за это твой самый большой грех…

Лифт почему –то не работал. Вера и Алик поднимались пешком. Мать мучительно долго открывала двери.

Сын уже не плакал. Он нервно ждал, что мать или начнет его бить. Или, оказавшись в квартире наедине, устроит расследование, и выскажет ему все претензии за утренние гвозди, за мусорное ведро… Алик понимал, что его миновало что-то страшное в виде колонии для малолетних преступников. Может быть, тюрьма. Хуже того, жизнь, грозящая поломаться сегодня, вдруг стала прежней. Мать где-то в себе нашла силы спасти его от черной беды. Она. Та, которая запрещала лгать, сегодня лгала на его глазах самим блюстителям закона, действуя на грани фола!

Алик приготовился к самому страшному – к ее упрекам.

-Мама, — произнес он дрожащим голосом, — я тебе все объясню…

- Сынок, — устало перебила Вера, — сядь. И слушай.

Она глубоко вздохнула, ища слов, и, наверное, не находя. Она не знала, о чем говорить с сыном. Ведь он вырос. В этой взрослой его стране, новой для обоих, Вера была новичком. Она понимала, что она в ней не особенно-то нужна. Как, может быть, не нужна во взрослой мужской жизни своего мужа Романа.

- Я люблю тебя, сынок, — осторожно начала Вера, — может быть, не бог весть, какой подарок – моя любовь, но вот пойми. Ты – единственное, что у меня есть. Я не воспитатель. Я никогда не знала, как правильно воспитывать детей. У меня другая профессия. Ты знаешь. Вернее, у меня вообще нет никакой профессии. И никакой жизни. Единственно, чем я горжусь — что ты учишься лучше всех в классе. И рада, что быстро осваиваешь компьютер. Я постараюсь сделать так, чтобы ты обрел специальность. Ты красивее меня. Сильнее. И умнее. Прав ты или не прав – мне не интересно, потому что ты – мой сын. Если у меня будет один шанс из тысячи вызволить тебя из беды – я всегда помогу тебе, даже, если для этого придется нарушить какие-то устоявшиеся законы или правила. Я никогда не буду ругать тебя. Потому что ты уже большой. Знаешь? Я обманула тебя сегодня утром, когда грозилась, что отец придет и разберется с тобой. Он не придет. Отец бросил меня. Да, ты и сам знаешь. Это значит, что теперь ты – глава семьи. Поэтому я прошу тебя, сынок, прошу. Ты сам. Скажи себе то, что ты сказал бы своему сыну, если бы он оказался в такой ситуации. И сидел бы вот так перед тобою, как ты сидишь передо мною сейчас.

Мать поцеловала сына легонько в щеку, и удалилась в свою комнату.

Ошарашенный Алик долго сидел, глядя в одну точку. Потом обернулся в ту сторону, куда ушла мать. Заметил утренний гвоздь в косяке двери. Встал. С невероятным усилием вытащил его. Взвесил на ладони. Тяжелый. А дырка от гвоздя осталась. Алик закрыл ее ладонью. А на следующий день замазал мастикою, и закрасил белой краской.

Теперь он ведущий специалист технолог по продаже и установке автодеталей, кажется на фирме Фольцваген. У него прекрасная семья и трое занятных ребятишек.

Но каждый раз, когда Алик делает что-то не то в жизни, он оборачивается на косяк двери, как будто дырка от гвоздя все еще там.

Светлана Савицкая: повести и рассказы наших дней

Владимир Морган — Fri, 23 Mar 2012 04:44:56 +0000

Писателям не свойственно резонировать, философствовать. Из мельчайших крупинок своих чувств и житейских наблюдений они создают художественное полотно. Слово за словом, предложение за предложением, диалог за диалогом. И вдруг читатель ощущает озарение. Как в двояковыпуклой линзе фокусируются разрозненные лучи солнца, так в произведениях Светланы Савицкой концентрируется воедино живая мысль, потрясающая своей открытостью и откровенностью. Писатель перевоплощает увиденное и прочувствованное в художественное произведение лаконичным и точным современным словом.

ОБЛАКА

Они дарили друг другу… облака.

У обоих были фотоаппараты. Их коллекция состояла из нескольких альбомов и десятка два больших фотографий в рамках, развешанных по стенам.

Они везли их отовсюду: с замшелой по весне Чукотки, туманного Чопа, с ветряного Забайкалья, с теплых и частых озер Сибири. Облака были совершенно разные, невероятные, радужные, сказочные…

Однажды супруги поругались. Из-за мелочей. И разошлись.

Светлана убрала со стен облака и закинула их сгоряча за диван. А Валерий, глядя на это, хлопнул дверью, разбил о ступеньки фотоаппарат и решил больше никогда, никогда…

Валерий очень скоро сошелся с другой женщиной. Светлана же еще пару лет загружала себя работой, чтобы его забыть. Наконец, и она нашла себе нового спутника жизни.

Проходили годы. Пустые. Бездарные. И бездушные. Иногда они смотрели на небо, но с досадой отводили взгляд. А по ночам им снились… облака.

Он не выдержал первым и, купив в магазине акварель, начал рисовать. Валерий все хотел изобразить то, самое первое облако, с чего все началось. Они со Светланой не успели его когда-то сфотографировать и часто вспоминали в свои лучшие дни.

Душа его разрывалась от спокойствия и благополучия. Он искал в небе ответ, выходя по вечерам в открытое поле. За рыхлыми тучами, беременными дождем, легкие перистые подкрылки, точно прочтя мысли Валерия, либо прятались за эти темные тучи, либо улетали еще выше в небо, убегая от безнадежности его мыслей, не в силах помочь. Слишком нежные и слабые, чтобы справиться с болью, поселившейся в человеке, они не находили в себе столько божественной силы, сколько было в том первом облаке, с которого все началось.

Валерий ждал его и звал. И однажды поздно ночью оно получилось. Прозрачное, розовое, точно небесный цветок, решивший еще раз раскрыться, облако растеклось само на огромном ватмане, расстеленном по всей кухне, точно движение души. Пока это розовое чудо сохло на полу, Валерий прыгал вокруг, как мальчишка, зажав зубами крик радости. Получилось! Первый раз в жизни! Получилось!

Осторожно Валерий поцеловал в лоб спящую женщину, которая жила с ним все эти годы, свернул в трубочку ватман и тихонько закрыл дверь.

Ему отворил мужчина.

-Вам кого?

-Её.

А она уже стояла у порога, изумленно раскрыв глаза.

-Оно? – взволнованно развернул на весь пролет лестницы Валерий свое розовое облако.

-Да – улыбнулась Светлана…

… Они долго лежали на траве, обнявшись, и глядя на фиолетовые перья гигантских крыльев, порхающих среди звезд.

-Фотоаппарат не возьмет. Может, заснять на кинопленку? – спросила Светлана.

-Я не могу без тебя жить, — ответил Валерий.

НЕЛЮБИМАЯ

Во сне он подумал: почему так тянется этот неуютный пустой сон, где гуляют сквозняки среди оголенных деревьев…

И день осознавал себя в новой яви непредвиденно длинно. С самой первой минуты пробуждения, уже надоев.

Шлепание тапок Пуха до туалета. А потом стучание ложки о тарелку. О! Это стучание ложки о тарелку с доедающейся манной кашей!

Виктор Семенович ждал терпеливо и мучительно, пока она уйдет на работу, закрывал глаза, точно спит. Пух еще хлопала дверьми шкафчиков, что-то собирая, скрипела выходной дверью, потом лязгала мусорным контейнером. Вытягивая жилы, целую вечность подымался с первого этажа лифт. Двери открылись. Груз с Пухом вызвал характерный звук осевшей тяжести. Двери закрылись. Лифт, судя по звукам, стал спускать тушу с Пухом вниз. Он слышал — там внизу двери снова открылись, и она вышла. Уф!

Нет. Надо убедиться, что ее не будет в этом дне.

С верхнего этажа тушка с Пухом казалась круглым клубком непричесанной шерсти. После того, как Виктор Семенович ушел от жены, отдав ВСЕ, его приютила тетка. Ему пятьдесят. Ей шестьдесят. Не большая разница для «хрущевки»! Нет. У него, конечно, постоянно были разные дамы. И Пух – Пульхерия Петровна – об этом знала. Звала к телефону. Но, после того, как Виктор Петрович уходил в очередной запой, и ему нужна была женщина, он пользовался услугами Пуха.

Сожительство с собственной теткой его угнетало. В пьяном угаре все казалось хорошо. А на утро – противно – аж с души воротило!

До чего он дошел! Тьфу ты! Мерзость и пакость! Это она, старая ведьма Пух – она одна радуется, что Виктор вчера снова сорвался, напился один в ветряном осеннем парке прямо на желтой листве. Что впереди? Опять месяц запоя? Опять уволят с работы, и искать другую?

Да, где же Пух оставила опохмелку?

Все спустила в мусоропровод – старая вешалка! И денег ни копейки под графином нет…

Злой и небритый Петрович вышел во двор. На работу идти не хотелось. Надоело. Чувствовал, как бывало часто – закручивает его тяга в беспросветное НИЧТО, где царствует сплошной ОПОФИГИЗМ!

Виктор направился в тот же парк, искать те же листья. Но, видимо, вчера их сжег дворник. Деревья стояли голы и босы. И между ними двигалась в ветер от ветра осенняя плиссированная морось.

Набрав номера нескольких дружков, понял, что они не займут. Хотелось зашвырнуть мобильник в одну из куч пепла, оставшихся от желтой листвы. Но вместо этого, стал перебирать кнопки, авось найдется еще кто-то, кто никогда не занимал, и не знает, что Виктор и отдавать не собирается и не отдаст, ему бы только выпить… Кнопки кончились и понеслись по новой. Нет, эти жлобы не займут. Может в книжке что отыщется?

Записная книжка выпала из рук корешком вниз и открылась на странице с буквой «С».

Сонька! Его любимая когда-то, боготворимая им Сонька, была перечеркнута до разрывов в бумаге по косой и по прямой и всяко: десятки раз еще пять лет назад.

Сонька? Как она там? Набрал номер.

- Да, Вить, — как ни в чем не бывало, ответила Софья.

- Вот соскучился, решил позвонить. Может, встретимся.

- Нет. Не встретимся. На сегодняшний день у меня другие планы.

Как-то прокололо всего от этих слов. Каждую молекулу. Виктор, задыхаясь, начал выкрикивать обидные слова:

- А ты забыла, Софьюшка, как я тебе душу всю до капли отдавал? По первому твоему зову бежал, как собака?

- А ты забыл, как под забором валялся, и я тебя тащила, а потом меня за это с работы уволили? – возлаяла в ответ, ничуть не стесняясь своей визгливости, Софья.

- Я на тебя двадцать лет, как раб последний спину гнул! Все тебе оставил!

- Я тебя не просила!

- Машину, гараж, лицо тебе новое сколько делали? Пластических операций? Все ради твоей сцены!

- Ты еще в этом упрекни! Жизнь ты мне всю испортил! Не звонил тыщу лет. Что трезвонишь спозаранку? Кровь пить некому?

- Я вернуться хотел. А ты…

- Да кому ты нужен? Что ты мне можешь дать, кроме проблем?

- Себя. Любовь свою! Разве она ничего не стоит?

- Любовь вообще ничего не стоит, если она не подкреплена знаком доллара!

Телефон отключился.

Мобильник полетел все-таки в кучу с пеплом. Книжку ждала та же участь. Виктор начал топтать их ногами, приговаривая:

- Мразь! Мразь! Мразь! Чтоб ты сдохла, сволочь! Артистка хренова!

Потом, видимо его посетила новая мысль. И он начал откапывать из грязи мобильник, дрожащими руками, очищать от грязи кнопочки. Хотелось добавить что-то обидное и как нельзя уместное именно в эту минуту, чтобы потом уж точно мобильник зарыть, захоронить! Закопать навеки вечные. А книжецу проклятую с телефоном Соньки разодрать на мелкие-мелкие клочья и спалить в дымящихся пеплом осенних листьях!

Тут по лицу прошла дикая судорога. Мышцы перекосило. Подвернулась нога.

- И-ееее! – только и успел выкрикнуть Виктор Петрович проходящему дворнику, и упал навзничь.

…

- Тыыыы пь-иии-хооо-ди, — учился он заново говорить в больничной палате после инсульта, — когда врач держала телефон возле его головы.

- Кашки принести? – спросила заботливо Пух, — кашка манная, твоя любимая…

- Пь-иии-не-си! – получилось у Виктора.

Минуты без Пуха в переполненной вонючими умирающими стариками палате четвертого этажа, казались долгими и утомительными своей бесконечностью.

А потом еще наступил тихий час. Но вот краем уха Виктор услышал открывание дверей там, где-то под ним, глубоко внизу, точно гостья ехала из ада. Он ждал свою гостью. Вытягивая жилы, целую вечность опускался к ней откуда-то с неба лифт. Двери открылись. Груз с Пухом вызвал характерный звук осевшей тяжести. Двери закрылись. Лифт, судя по звукам, стал подымать тушу с Пухом вверх. Он услышал – здесь, на его этаже двери снова открылись, и она вышла. Уф! Нет. Надо приподняться на подушке и убедиться, что она будет сегодня в этом новом дне.

Шлепание тапок вместе с тапками Пуха до туалета. А потом стучание ложки о тарелку. О! Это стучание ложки о тарелку с доедающейся манной кашей!

КАШТАНЫ

Я с ним поссорилась. Я была не права. Я сердилась на себя за это. Я не знала, что теперь ему сказать. Я наказывала себя тем, что неделю не позволяла себе отвечать на его звонки, обозначила его номер недоступным. А, когда он все-таки исхитрился прорваться по другому телефону, сказала:

- Созвонимся через неделю. Я занята.

Я хотела его рассердить. Я его рассердила. У меня действительно была куча дел. Но только я нарочно нагрузила себя этой кучей, чтобы не думать о том, что не права.

И, глядя на ровные серые плитки проспекта имени Ленина, я думала только об этом. Сотни раз еще и еще раз повторяла: «Созвонимся через неделю. Я занята». Я жестоко гоняла эту глупую фразу по кругу. Может быть, так я пыталась найти те слова, которые надо было сказать ему? Мозг тормозил, ничего не воспринимая. В этот день в Реутове все казалось мне чужим, серым и враждебным, хотя дела, в общем-то, ладились. Я даже получила какие-то деньги и направлялась к автобусу.

Вдруг в мои мысли врезалась фраза из толпы:

- Аите! А таы уэ эу…

Я растерянно повернула голову вправо, увидела дряблую маленькую старушку лет восьмидесяти, с белой тростью и распахнутыми странными глазами.

Машинально я прошла мимо, не ответив на непонятый вопрос. И никто из проходящих тоже на него не ответил.

Шагов через десять я обернулась. Старушка все еще стояла и что-то бормотала. А люди проходили мимо.

Мои мысли изменили русло и потекли в другом направлении. Моё внутреннее состояние начало растормаживаться.

«Аите!» Ну, конечно же! Первое слово: «Скажите!»…

И вдруг, точно река моих мыслей достигла бурного водопада. Я молниеносно прозрела. Мир стал цветным. И разум как-то заострился, что ли. Стали слышны звуки и запахи весны. Справа от меня всячески пытался обратить на себя внимание, шевелился и шелестел величественный каштан. Как я не замечала раньше его буйной жизнеутверждающей зелени?! Боже мой! Да, вся улица была в цветущих каштанах! Они тянули к небу тысячи благоухающих свечей. Их запах обволакивал дурманом город. Передо мною подсознательно развернулся и непонятый вопрос старушки: «Скажите! Каштаны…»

И мне захотелось закричать: «Да! Да! Они уже!…» Господи! Её вопрос: «Скажите! Каштаны уже цветут?» показался мне теперь настолько ясным, что чувство нестерпимой вины перед незнакомой женщиной охватило меня. И её странные глаза, и белая трость. Да ведь старуха, наверняка была незрячей! Я сорвалась с места и побежала обратно, как сумасшедшая. Прохожие оборачивались. Я никогда так быстро не бегала. Можно сказать, я летела быстрее ветра, чтобы сообщить ей, что каштаны уже цветут!

Мне казалось, я не успею. И её на месте не будет. Так и случилось. Старухи не оказалось. Как могла она, незрячая, за минуту исчезнуть? И, главное, куда? В витринном зеркале я увидела только себя. Злую, растерзанную, потерянную. Развернувшись, я автоматически пошла по своим делам.

А, садясь в автобус, воображала уже Бог весть что. И что эта старуха – оборотень, и что всё это неспроста. Самая оригинальная мысль, посетившая меня по дороге на очередную деловую встречу, что я встретила саму себя, и я была слепая, а теперь прозрела, и могу видеть каштаны, которые цветут.

Обо всем этом я и продолжала размышлять в кабинете какого-то министра, когда обсуждались вопросы, мягко говоря, совсем к этому событию не относящиеся.

Чиновники безрезультатно пытались вытирать блестящие лысины от странного налёта, которым покрываются со временем все кабинетные люди. Короче, в самом разгаре был круглый стол, когда раздался его звонок по сотовому. Я удивленно узнала номер: как осмелился он нарушить недельный запрет? Впрочем, мои колебания оказались недолгими:

- Тихо! – воскликнула я высоким чиновникам, — Это Он!

И люди в кабинете замолкли, думая, что Он выше их по рангу, иначе я бы никогда не осмелилась назвать его так, с большой буквы.

- Да! – ответила я, — да так, всякие дела мелкого характера. Через 15 минут буду.

- Меня вызывает Сам, извините, — откланялась я.

Я спешила сделать то, о чем, ну, конечно же, просила меня, а может быть и всех остальных, старуха. Теперь я понимала, что это был не вопрос, а просьба: «Скажите: «Каштаны уже цветут!»

Я так ему и сказала. И почему-то он очень обрадовался.

КАПЛЯ ЗАКАТА

Вот так вот, стоило неделю писать, чтобы потом услышать незнакомый звук на улице, выглянуть в окно и, забыв все, с чего начал, тупо уставиться на недоконченную работу.

Полкартины, как половина недокуренной сигареты, как полночи, которую не доспал. Полкартины, это как склероз – половина сказал, а половину забыл.

Ну, вот же, крутится на том невидимом краю мозга эта терзающая душу идея! Попробуй, излови! Вот тоска!

Через полчаса глядеть на заходящее солнце было уже не больно. Художник чуть ли не бежал по пожарной лестнице все выше. Он надеялся, что огненная капля, застрявшая где-то между высотных зданий за Кольцевой дорогой, зажжет вновь его сердце, заставит трепетать.

Но солнце растаяло, оставив лишь светящийся шрам на длинном облаке. Розовое предвечерье зябко поёживалось от нахлынувшего вдруг одиночества. Не догнавший вдохновение художник обречённо вздохнул и стал спускаться вниз, в мастерскую.

Встал перед картиной, точно между ними поселился враг. Остатки вечера посветил тому, что время от времени поглядывая в сторону холста, чистил кисти, отмачивая их в растворителе. И уже ночью поменял тряпочки. Пересмотрел тюбики с краской, пересортировал их по цветам…

Он решил, что на холсте не хватало той самой капли заката, которую он не догнал вечером.

И художник стал ждать рассвета.

Как приятно было выцеживать солнце из-за соседних крыш! Напившись досыта теплыми лучами, художник вернулся к холсту. И снова тяжело вздохнул. Наверное, он слишком переел этого жирного утреннего солнца!

Картина глядела с укором своей незавершенности. Он сделал несколько мазков и тут же стер их. Работа не шла. Ну, не реветь же. Не маленький!

Художник сел на телефон и стал звонить всем подряд, лишь бы убить время. Так минуты сменяли часы. Солнце снова подошло к зениту.

И вдруг художник на полуслове бросил трубку, и даже выдернул из розетки телефон. Он услышал странный звук, тот самый непонятный, который помешал ему вчера, и увидел холст таким, каким он должен стать. Молниеносно оказались в руках кисти. Пяти минут хватило художнику, чтобы высвободить идею из темницы своего естества.

А, когда закончил картину, ненароком глянул на застрявшее между домов солнце и последнюю каплю заката. Он вспомнил вчерашний вояж по пожарной лестнице и рассмеялся.

Блаженно растянувшись перед сном, художник вдруг перестал улыбаться. Он понял, что в голове вызрела новая идея. Перекинув чайник и ударившись об угол, он быстро достал картон и, чтобы не забыть, наскоро набросал и эти серые дома, похожие один на другой и пожарную лестницу, и, главное, каплю заката, так крепко застрявшую в его сердце.

РОДИНА ЦЫГАНА

Умирала мать на девятом этаже белой больницы. Просила в бреду положить ей в руки горсть земли с Родины.

Цыган сидел и думал: где же её Родина? Может быть, город Орджоникидзе? Мать говорила, когда он родился, падал крупный ровный снег, и ветер не колыхал его.

А, может быть, Каспийск? Послать детей, пусть привезут песка с побережья моря-озера?

Нет-нет! Это Курган! Поля-поля… А в подлесках из-под земли сыраны-суханы лезут!

Вздохнул цыган. Всю жизнь мать бродила по свету. Вовсе это не Сибирь, а Подмосковье. Берёзы белые! Запах ландышей и осин после дождя. Ровный ковёр травы, как в Берендеевом царстве.

«Где же её Родина?» — думал цыган. Вспоминал байкальские сопки, подножья которых лижет хрустальная вода. Там, где растут багульник и царские кудри, где шумит тайга кедрами.

Вспоминал Питер, холодный, каменный, строгий. Ветряный Финский залив.

И вдруг осенило его: Родина цыган – Дорога! Где бы ни были они, куда бы не ездили – в памяти оставались то поезда стук, то ржание лошади, то шепот автомобильного колеса.

Спустился цыган вниз, собрал пыль придорожную, поднялся в больницу к матери и вложил её в руки.

-Вот тебе, — молвил, — земля с Родины.

Улыбнулась мать в бреду, точно во сне. Крепко-крепко землю в руках зажала.

На следующий день глаза открыла. А через неделю на ноги встала и забыла болеть.

До сих пор, говорят, живёт. Только бродить не бродит, а жадными глазами на дорогу смотрит.

БЕЛЫЙ ГРОБ

(непридуманная история)

Вальсируя с ветром, тюль робко выплывала на веранду, но пугаясь стона волн, снова ускользала в тепло. Наверное, тюль казалась себе свободной, не понимая до конца, как крепко держали её гардинные кольца дверного проёма между волей и неволей, между комнатой и ветряным миром.

Тюль вальсировала, шелестя широкой юбкой, напевала, вздрагивала, дышала, жила.

И сны Эвы под такт танца занавесками выливались в явь, и возвращались в сон, удерживаемые в теле узами души.

Как странно себя вдруг ощутила девочка, открыв глаза. Ночь вальсирует в свадебном платье. Море стонет.

- Я – должна, — решила она. – Я должна нарисовать подвенечный танец ночи!

На самом деле Эва рисовала свой первый сознательный приход на Землю.

Из белого сна. Из сна былого. Рисовала в уме, без кисточек и карандашей.

Рисовала фрактал из жизни, стертый сном. Нет. Не так. Из жизни, удерживаемой невидимыми кольцами. Прошлая жизнь будет возвращаться во сне. Потом.

Ее осознание себя не являлось наказанием или наградой. Просто оно скинуло старую сущность, как кожу снимает змея. И Вечность венчала ее на жизнь в первый осознанный час, час высочайшего разрешения. Позволенный запомниться.

Все остальное до этого часа было. Но забылось. Затаилось. Чтобы вернуться потом.

Так появилась она на белом свете.

Все остальное после этого часа Эва помнила досконально.

После первой ночи было первое утро.

Ее мать Мария белила стены и печь. За печью – два с половиной метра с кроватью, и стулом – комната Эвы без окна, но с проемом, в который можно видеть белую тюль и веранду.

- Откуда ты берешь столько козлов? Смотри-ка ты! Опять спустила с кого-то шкуру, старая ведьма! – позвал почтальон. Заскрипел несмазанным велосипедом где-то у порога.

- И так будет с каждым, — вместо приветствия усмехнулась мать, вытирая кисть о ведро, пахнущее известью и свежим днем.

Эва с тихой гордостью разглядывала ее, отпечатывая в себе эталоном совершенства. Крепкие босые ноги с потрескавшимися пятками от частого хождения по песку. Загорелая кожа. Выцветший в мел льняной передник, заткнутый за пояс. Засученные рукава рубашки. На темном лице, когда мать не улыбалась, обозначались незагоревшие светлые полоски морщин. От этого Мария казалась светящейся изнутри. Но самое главное, что нравилось ей в матери – совершенно седые волосы!

Ладони Марии, истерзанные солью и едко пахнущими растворами, которыми она обрабатывала шкуры всех животных в поселке, на самом деле могли нежно-нежно гладить Эву по голове… И это помнили оттуда, где уже совсем не оставалось другой памяти, волосы девочки. Затылку сразу стало тепло от этих ассоциаций. И дочурка встала.

– Иди, Мария, тебе письмо.

- Не боишься без шкуры остаться, Ромуальд Зигельдович? Интересно, кто тебя так обозвал, пока выговоришь, язык сломаешь…

- Для тебя всегда просто Рома, — ответил Ромуальд, хромоногий и защитинившийся до полного невозвращения в гладкий побритый вид, был самым старым в поселке. Где-то в Одессе болела и болела его единственная дочь. Поэтому, вечно жалуясь на отсутствие денег, он ежедневно развозил по рыболовецким поселкам почту. Но, не смотря на это, не упускал случая поволочиться за каждой юбкой. Делал это грубо, как мог. Но беззлобно.

- Пляши, Мария. Письмо из столицы. Отец объявился, наконец? – кивнул почтальон в сторону Эвы, появившейся рядом с ним, и оставлявшей крохотные следы ног на не до конца прогретом утреннем песке.

Мать внимательно взглянула на конверт:

- Ну вот еще один козел на веревку просится…

- Да ты в своем ли уме, старая?…- махнул безнадежно рукою Ромуальд, — Кто бы такое упускать стал? Деньги сами в руки текут…

Обиженно развернул велосипед, и поскрипел на нем дальше вдоль берега.

А, потом, прежде чем появился отец, было еще белое утро.

Белое море. И жгучий вызов солнца над ним на неожиданно белом небе. И Эва, согретая этой ослепительной белизной белого света, заполонившего её всю до самой последней кромки, точно чашу, принялась палочкой рисовать на берегу подвенечный танец ночи…

Эву не спрашивали, хочет она в город или нет.

Отец просто забрал ее у матери. Забрал, потому что никто не ожидал, что их неожиданная связь с пожилой веселой морячкой закончится Эвой. Он жил в Москве. И был молод, и богат. И связан узами с другой бездетной женщиной, все в его семье считали, что с красавицей.

Но Эву корежило от присутствия мачехи. Все-все заставляло съёживаться: горбинка на носу, слишком высокий надменный взгляд. Приходилось вставать на цыпочки, чтобы обратить на себя внимание мачехи. Но даже и тогда не удавалось заглянуть в глаза, которые казались настолько черными, что о них можно было испачкаться.

Отец редко заговаривал с Эвой.

Ее поселили в мрачноватом кабинете умершего деда. Окно выходило на северную сторону. И лишь кусочек серой улицы угадывался за гранью широкого подоконника.

Темно-зеленые бархатные портьеры с увесистыми золочеными кистями были настолько тяжелы, что их не колебал и сильный сквозняк, иногда прорывающийся в форточку. С самого пола и до самого потолка стены состояли из полок с книгами, закрытые от всех узорчатыми стеклами. А у стола возвышалось кожаное кресло, на перилах которого застыли в вечном оскале свирепые черные львы.

В окно запрещалось глядеть. Портьеры и книги запрещалось трогать. Если Эва оставляла пальца на стекле, ее тут же наказывали. Единственная вещь приносила радость девочке – огромная белая раковина на каминной полке.

И Эва стала рисовать этот белый предмет, напоминавший ей прежнюю жизнь на море.

Увидев способность к рисованию, отец определил дочь подмастерьем к великому живописцу того времени.

Так Эва попала в монастырь, и, когда обыкновенные дети резвились и играли во дворе, стояла у станка и закрашивала черные складки священников на огромных иконах. Однажды на простом листе бумаги Эва набросала эскиз сказочного замка. Высокие пролеты тонких белых колонн рвались к солнцу. Порталы и портики, балюстрады и крыши – все-все было воздушным и легким, как внутренние спирали раковины, как белый свет… Она обретала мастерство. Росла. Хорошела.

По выходным дням, чтобы не идти домой, Эва оставалась с послушницами монастыря на работах. Мела двор, ухаживала за садом. В тот год, когда Эве исполнилось семнадцать, случился особенно обильный урожай яблок.

- Эй! Иди сюда! – окликнул ее смешной парнишка в клетчатой куртке, — что ты здесь делаешь?

- Двор мету, — ответила Эва.

– А яблоки чьи?

- Монастырские.

- А ты чья?

- И я монастырская, — улыбнулась Эва.

Насыпая ему полную сумку спелых яблок, Эва зашептала:

- Уходи, с нами нельзя разговаривать!

- Какой у тебя любимый цвет? – спросил паренек.

- Белый.

Он мгновенно исчез. И появился с красным цветком.

- Извини. Белых не было. Вот это тебе.

Потом они часто виделись. Эва рисовала портрет за портретом.

На фоне белого снега. Самого счастливого в ее жизни снега, потому что белизну его она могла разделить с любимым.

«Мы будем жить у моря, — мечтали влюбленные вместе, как только вместе могут думать только влюбленные, — мы построим высокий белый замок. В нем вырастут наши дети. И мы научим их рисовать. И выращивать яблоки. И мать Мария будет их встречать из школы и провожать»…

Они и сбежали из Москвы, сумасшедшие, в морской поселок под Одессу, не дождавшись весны.

Мать встретила холодным морем. И холодным солнцем. Белым солнцем, смешанным с ветром, где-то в облаках.

Мария нисколько не изменилась. Точно законсервировался ее возраст. Те же светлые лучистые морщины. Те же ласковые сильные руки. Те же шкуры на жердине, приготовленные для выделки.

Комнатушка Эвы оказалось такою крохотною, что вдвоем уместиться теперь не было никакой возможности.

- То одна на шее матери висела, теперь и хлопца притащила, — заметил по-доброму проезжавший мимо Ромуальд Зигельдович, — ехали бы в город. Дочь в больнице. Да уж наверное и не выкарабкается. Квартирку я вам сдам почти даром.

Решение принято. Поехали. Отмыли. Отчистили. Поселились.

Как они жили потом? Жили и жили. Жили и были. Детей двоих вырастили. Муж работал где придется. Наламывался за лишнюю копейку. Уставал.

Да и Эва тоже. Сначала мечтала в архитектурный. Замки строить. Белые. Но за черные контуры кораблей и пальм на кафешках хорошо платили.

Отец из Москвы Эве перед смертью завещание оставил.

Перебрались на строительство собственного дома. Перевезли книги, портьеры и кресло со львами.

- Какого цвета крышу купим?

- Белого! – не задумываясь, отвечала Эва мужу.

Она так устала ходить в черном платье! И рисовать черным по-черному!

- Нет. Белая крыша не практично.

И он покрыл дом темно-коричневой черепицей.

Она иногда еще рисовала белые замки на белом песке.

Но все чаще заботы заставляли опускаться уголки губ. От станковой работы спину сковывало неприятное онемение.

Оно и явилось причиной полной остановки движения.

Что-то говорил муж. Она не слышала. Что-то кричали дети …

Все что помнила она, все что понимала – ночной танец тюли, в котором, как в саване смелая и решительная неприлично белая смерть пыталась примерить венок из свежих ночных звезд на ее молодого отца и почему-то необыкновенно красивую и синеглазую мачеху.

И душа Эвы уходила в потусторонний мир привидений и возвращалась снова в реальность к детям и мужу, держась невидимыми нитями за руку Бога…

- Я должна, – подумала Эва, - я непременно должна написать это… наверное уже в другой жизни.

Известие о том, что Эвы больше нет, мать приняла молча. Вошла в дом, а когда увидела черный стол, украшенный траурными лентами и крышку… черную крышку, с лица погрубевшей от ветров морячки совершенно сошел загар, так что в бледности растворились полоски морщин.

- Что же ты, любимый зять, ей черное постелил? – царапнула теща когтями слов.

- Так положено, — ответил удрученный вдовец.

- Так не положено! Хоть раз в жизни исполни то, о чем тебя просят!

- Она не просит!

- А ты все равно исполни!

В ритуальной конторе были тотчас заказаны не дорогие, но изысканные убранства.

Первым на поминки зашел почтальон Ромуальд Зигельдович. Он еще на лестнице громко сокрушался, не то ругая судьбу, не то благодаря, что его-то дочь все еще жива… Поперхнулся. Перекрестился:

- Мать Мария! Белый гроб!

Ему не показалось. Эву действительно уложили в белый гроб из липы, обтянутый атласным молочным шелком, украшенный у изножья живыми белыми лилиями, хризантемами и розами. И уголки губ ее улыбались.

Так покинула она белый свет.

ОСТОРОЖНО: ЭДЕЛЬВЕЙС!

На вершинах непокорных гор чистейшая белизна режет взгляд. А поражает, как невинность среди обыденности, или абсолютная истина среди многих правд.

Каждая снежинка там вбирает в себя целую радугу живых цветов спектра и, переливаясь, светится, улыбается, радуется такому близкому и такому далекому солнцу.

Поэтому и тянутся к вершинам романтики с рюкзаками, палатками и ледорубами, не докурив, не долюбив и не закончив земные дела…

- Смотри! Смотри — вон! Вон! Вон-вон! Вон! – показал Мирон на далекую пугливую фигурку горного козла, тут же растаявшую за скалистым уступом.

- Ух ты! – выдохнул Санёк, который в первый раз попал в группу альпинистов и которому все было в новинку. — Они что? Дикие?

- Дикие, дикие. Да к тому же еще редкие. Винторогие. Охота на них запрещена. Их практически невозможно увидеть, — не преминул поучительно вставить краснолицый Малиновкин по кличке Малинка. – А здесь порой такое увидишь — ой-ей-ей!

Санёк чувствовал себя слегка опьяненным. От свежего, немного разряженного воздуха временами подкруживалась голова. Порою хотелось петь, но слова песен не приходили в голову. Наверное, те же чувства испытывают телята, попавшие впервые на зеленую траву. Они прыгают, как ошалелые, не в силах справиться со своими телячьими восторгами. Но Санёк справлялся. Выдавала его светящаяся улыбка и соглашательский настрой, что для его юношеского конфликтного максимализма являлось весьма нехарактерным.

- Осторожно! Эдельвейс! – чуть сам не наступил на невзрачный цветочек Мирон. И мечтательно добавил: — Не раздави…

- Да ладно тебе, дальше их — как грязи! – вставил Малинка.

- Природу беречь надо, даже в малом, — поднял палец Мирон и пошел дальше.

Маленький эдельвейс наивно подрагивал от неровного ветра. Мохнатенькие лепестки на пушистой цветоножке доверчиво протягивали в вышину сердцевинку, похожую на ступню маленькой кошачьей лапки. И Санёк не удержался. Сорвал. И вложил в записную книжку на букве А. Он ещё не знал, о чём напишет Алёне, но сувенир с далёких гор, способный покорять сердца, был им уже приобретён.

Ледник. Сыпушка. Куски гранита. Подтаяв, они не держатся во льду. Когда наступаешь – трикани, специальные набойки на обуви, не удерживают. Шаг вперед, два назад. Добрались до площадки, где решили установить палатку, совершенно ошалелые и измученные. Скинули рюкзаки, которые весили не меньше сорока килограммов, со снаряжением и продуктами, испытав, в который раз после такой процедуры, ощущение полета. Покрутились, обалделые. Поглядели на ледовую стену предстоящего восхождения.

Площадка оказалась необычной. На свободном пространстве уместилось бы еще три таких палатки, как у них. Остальное место занимало высокогорное озерцо, такое же небольшое, как площадка, продолговатым мечтательным глазом глядящее на прозрачный среди дня видимый край луны.

От озера исходил запах чистого, постиранного в морозный день белья.

Альпинисты проворно установили палатку, разожгли примус, разогрели чай. А Санёк обследовал окрестности. Среди сероватых камней попадались звездчатыми кучками эдельвейсы. Но тот, первый, заложенный в записную книжку на заветной странице, казался Саньку сейчас тем единственным, что вырос только для него, цветком.

Каша под названием кулеш с тушёнкой, приготовленная радистом Алёшей Клёном, оказалась настолько вкусна, что Санёк съел две добавки, но третью попросить постеснялся. Глубоко вздохнул, разглядывая недоеденные крупинки, застрявшие в зеленоватой бороде Алёши. Сел у озера, заглянул в его хрустальную чистоту. Подумал, что безупречное зеркало достойно отражения прекрасных фей, а не его курносой физиономии. Достал блокнот, вырвал листок бумаги и завернул цветочек, надписав словами Мирона: «Осторожно: эдельвейс!».

Он вспомнил неприступную Алёну с толстой косой из соседнего подъезда, чьи завитки на висках действовали сногсшибательно, без осечки, и, что обидно, на всех одинаково.

С Саньком она всего два раза была в кино. Но никогда не позволяла даже взять себя за руку, а деликатно отстранялась, обескураживая и ошеломляя своей самодостаточностью. Впрочем, другим ребятам она тоже не давала повода ни на что.

Санёк достал карандаш и стал писать свои первые юношеские стихи:

«Ты – эдельвейс на склоне горном,

Царица гор – своих рабынь.

И голова в порыве гордом

Устремлена в немую синь…»

Ревнивая память вернула ему сцену, из-за которой на танцах могла произойти драка. Самонадеянный Костя Кривицкий обнял Алёну, стоявшую среди подруг и друзей, за бедро. Ребята вскипели. Но Алёна, покрасневшая до ушей, тихо, с достоинством, сказала, убрав его руку:

- Если ты ещё раз позволишь себе подобную выходку, пеняй на себя.

- Ну и что ты сделаешь? Тоже мне, напугала! Ударишь? Пожалуешься папочке?

- Я никогда не скажу тебе «здравствуй»!

Тихая угроза подействовала, как гром среди ясного неба, и Кривицкий увял.

«О! Многие тебя пытались

Добыть, сломить и покорить!

Но вот беда: сломились сами,

Гордыню не сумев забыть…»

Санёк ещё вспомнил, что через две недели у неё день рождения. Хорошо бы, письмо вручили специально. Да. Он пошлет заказное письмо с пометкой: «Вручить такого-то»…

«Где тот смельчак, что над горою

Возвысится сквозь снег и дождь

Иль сможет вровень встать с тобою?

Ты ждёшь его?

Я знаю. Ждёшь…»

Думалось ещё о всяких нежных глупостях. О завитках на виске, об изяществе и о каком-то милом свечении Алёниных глаз, когда она возилась с младшей сестренкой. Но все это невозможно было описать. И Санёк побоялся, что этим может обидеть или напугать его любимую девушку, его милый застенчивый эдельвейс. Таких, как Алёна, надо было заносить в Красную книгу. Хотя, таких больше нет. Она одна.

Душа так сладко ныла внутри, что никакого сладу не было сидеть на одном месте. Санёк вернулся к палатке.

- Лёх, а Лёх, у меня к тебе есть одна просьба.

- Ну…

- У тебя конвертов не осталось, ну тех, английских, розовых?

Алёша без слов достал из рюкзака конверт, понимающе улыбаясь в зеленые усы.

Санёк торопливо и трепетно запечатал в шикарный конверт и завернутый в листок эдельвейс, и обрывок со стихотворением. Глубоко вздохнул и немного угомонился.

Непокорная вершина с площадки была не видна. Зато открывался прекрасный вид на противоположный хребет и на долину за уступами.

Разомлевшие от горячей пищи альпинисты развалились в палатке, лениво смеясь над анекдотами. Потом перешли на прозу жизни. И, как в той сказке про лисичку со скалочкой, — «накормили вы меня, напоили вы меня, насмешили вы меня, а теперь — напугайте меня», — с наступлением темноты каждого так и подмывало рассказать страшилку о каком-нибудь снежном человеке или черном альпинисте.

Наконец и эти рассказы иссякли. Тихая дрема опутала лагерь. Не спал только Санёк, переполненный впечатлениями. Он то вспоминал дорогу, то Алёнино милое лицо, то снова и снова срывал свой первый эдельвейс, то в который раз перечитывал стихотворение.

И вдруг, совершенно четко и ясно, Санёк услышал возле палатки чьи-то шаги… Ледяной ужас охватил сердце.

- Ребята! – тихо позвал он, уверенный, что на такой высоте ночью никого живого в принципе быть не может.

И, несмотря на усталость, все, как по команде, мгновенно проснулись.

- Кто там? – спросил Алёша Клён.

- Чёрный альпинист!!! – сам себя напугал Малинка.

- Да иди ты! – отмахнулся Мирон.

Но шаги не стихали. За тягучим приступом страха у Саньки наступил мгновенный, подпитанный присутствием ребят, приступ отчаянного любопытства. Расстегнув молнию входа, он высунулся наружу и замер.

Возле озера, величественно закинув за спину рога, спокойно глядел на него довольно крупный горный козёл, возможно, тот самый, который днём показался и исчез. После ребята узнали, что эта площадка являлась единственным местом, куда животные ходили на водопой. Козёл альпинистов совершенно не боялся.

Помноженные отражением озера на два, возле него стояли не феи – пять-шесть самочек и несколько пушистых козлят. И тоже не обращали на Санька ни малейшего внимания.

Занесенные в Красную книгу винторогие нагло и беззастенчиво пощипывали занесенные в ту же книгу редкие исчезающие растения – эдельвейсы.

- Эй, вы! Наглые морды! А ну, кыш! – крикнул им Санёк.

- Да кто там? – повылазили ребята.

Освещенные огромной линзой ледника, животные стояли, как на сцене, и совершенно не реагировали на крики человека.

- Ущипни меня! Я не сплю? – кого-то попросил Малинка.

- Ага! Попались! Козлятинку мы любим! – потирал руки радист Алёша.

- Низя! – натягивал на ходу штаны Мирон.

И никому не было понятно, что же «низя»: охотиться на козлов или питаться редкими эдельвейсами.

- Кыш! Кыш! Кыш! – повторял Санёк.

Огромные звезды, величиной с яйцо, желтками разливались по небу.

- Ребят, что будем делать?

- Что «что»? Спать пошли! Холодно! Вот что!

Поглядев еще раз на звезды, Санёк закрыл палатку, забрался в свой спальник и мгновенно уснул.

Ему снилось, как Мирон несколько раз толкал его в бок и шипел:

- Кыш! Пошёл! Кыш!

На утро-то как раз оказалось, что Мирону не повезло больше всех. Потому что козёл облюбовал себе место у палатки, где с внутренней стороны спал Мирон, и всю ночь грелся своим костяным хребтом о его спину.

Бедный Мирон утром насилу отогнал наглеца рюкзаком. Потом ходил, поглаживая усаженные синяками бока.

А ребята ещё долго смеялись:

- Ты, Мирон, природу любишь. Но чтоб всю ночь с козлом спать, да ещё с винторогим, ну ты, брат, переборщил…

Восхождение не было трудным. Но для Санька оно было первым.

Розовый снег. Пьяная вершина. Она дождалась его. А может быть, он её.

- А–У-АА-АА! — орал Санёк до хрипоты, до одури вместе с ребятами.

Три недели отпуска пролетели как один день.

Алёна давно должна была получить его письмо с эдельвейсом.

Санёк шёл рано утром по асфальту родного города, обходя непонятно откуда выползших в таком количестве дождевых червей. Наверное, ночью был дождь. В рюкзаке о кружку бряцала ложка.

Прежде чем зайти в свой подъезд, Санёк по привычке вскинул взгляд на Алёнины окна и угадал за волнением тюли её улыбку.

Ему показалось, поверилось или, скорее, почувствовалось, что и эта вершина давно ждет его.

1999г.

Ссылки по теме:

http://perorusi.ru/members/savickaya/

http://www.ozon.ru/context/detail/id/4131707/

Конкурс по творчеству писателя Светланы Васильевны Савицкой

www.smikbr.ru/news.php?readmore=134

31 мар 2011 – Общероссийское общественное детское экологическое движение «Зелёная планета» совместно с оргкомитетом конкурса …

Савицкая Светлана Васильевна. Сказки земли Московии

km.untitled.ru/litera/fateev14.htm

Савицкая Светлана Васильевна. Сказки земли Московии. Жил-был мужик. И выросли у него два сына: старший Илюшка-мастак, да младший …

МИРАЖ (современная притча)

Владимир Морган — Wed, 14 Mar 2012 01:04:10 +0000

Светлана Савицкая

По безлюдной пустыне шел путник. Запасы воды и пищи иссякли.

Ветер сбивал с ног. И жажда иссушила губы. Слепило солнце.

Но сегодня ожидался важный день. Самый значительный. Так ему приснилось. Утром на Востоке обозначилась та самая звезда, звезда волхвов. И, как предначертано, он должен был идти от нее и встретиться еще с тремя, и те, в свою очередь — передать свои дары. Только эта мысль придавала бедняге сил.

На миг путнику привиделся оазис. В кольце желтого песка — пальмы. Вода в журчащем ручье. Сытые бедуины, облаченные в черные одежды …

- Мираж, — сказал Путник, — Мираж!

И отогнал рукою бесплодное виденье…

Солнце ослепительно отражалось в бесчисленных окнах небоскребов. От лютого холода покраснело лицо путника, и заскрипели зубы. Ноги давно потеряли чувствительность. Липкая шапка покрылась морозным куржаком.

Машины плотным строем утренней московской пробки дружно держали оборону от желтого снега и мрачных пешеходов в черном, с отрешенными лицами, снующих туда-сюда.

Вдоль шоссе, облепленного киосками, витали смертельно-призывные запахи шаурмы, крошки-картошки и блинчиков с лососем. Столпотворение сытых «бедуинов» курило-жевало-говорило по мобильным телефонам — слушало плееры через наушники и двигалось-двигалось-двигалось. Ни одного живого взгляда не было замечено путником. Не произнесено, обращенного к нему, ни одного слова сочувствия. Среди сотни и тысячи домов не раскрыто ни одно теплое окно. Только снег. Холод. И одиночество. Люди плавно огибали его, и спешили дальше по своим делам. И, если путник пытался с кем-либо заговорить, они угадывали это заранее и обходили на полшага дальше.

Ноги и руки путника опухли от голода. Он было, уже совсем отчаялся, как справа краем глаза заметил спасательную букву «М». У распахнутых теплых дверей расположились на своем скарбе еще три таких же путника. Один жевал окурок тонкой женской сигаретки, перебирая красными пальцами-сосисками «дары». Бычки, собранные у метро, он разглаживал, аккуратно рядками сортировал по цвету фильтров. Другой, с такой же характерной красной опухолью лица, цепко держал прозрачный мутный пакет, битком наполненный остатками пирожков, обглоданных сочней и гамбургеров, а его сосед по раскинутому драному тулупу, сливал из баночек в одну емкость Пепси, и Фанту, и пиво, и квас и еще какие-то остатки. Запах трех странников у метро не пугал ноздри Путника. Они давно потеряли чувствительность.

Выхлопные газы автомобилей смешивались с дыханием четверых изгоев. И уже было совершенно не ясно, что из этих паров ядовитее.

- Бог в помощь! – подошел к бомжам Путник.

- Бог то Бог, да и сам бы помог! – огрызнулся Виночерпий, оглядев Путника с головы до ног придирчивым взором.

– У тебя что есть? – пригласил более миролюбиво на подстилку рядом с собою Хлебодар.

Подвинулся. Сегодня он был «богат», поэтому добр.

Табачник выбрал самую длинную сигаретку. Протянул Путнику.

- Ну и холодина тут у вас. Чуть не окочурился! – поклонился пришелец. Бросил в «общий котел» несколько грязных медяков, найденных по дороге. И жадно закурил, зажмурив редкие ресницы.

- Не густо, — проворчал Виночерпий, тем не менее, добавил, — На, хлебни.

Возможно, он намешал в посудину что-то не то, потому что через несколько минут дружки расстались с жизнью, «уснув» навсегда на каменных ступеньках.

А наш Путник, поняв, что его ожидает та же участь, побежал со всех ног к цели своего долгого путешествия.

Ему казалось, что он летит. На самом деле он двигался, как в замеленном кино. Еле-еле.

Он кричал во все горло:

- А-а-а!

Но народ обходил его.

Он вопил:

- А-А-А-А-А!

На путника по-прежнему никто не обращал внимания, и даже не оглядывался в его сторону.

Достигнув, наконец, высокого подъезда красивого административного здания с золотыми табличками, он стал дергать массивные дубовые двери.

Что надеялся найти за этими дверьми человек? Вход или выход? Ад или рай? – было уже не важно. Двери оказались закрытыми намертво.

- Мираж, — сказал Путник, — Мираж! – и сполз на грязный снег, окончательно выбившись из сил.

Его чистая душа поднялась над Москвой. Умылась лучами солнца. Удивленно оглянулась на «бедуинов в черном», спешащих по своим делам, не понимая, или не желая понимать, что рядом лежит бездыханное тело. Вдоль шоссе, облепленного киосками, по-прежнему витали смертельно-призывные запахи горячих чебуреков, кур-гриль, мандаринов. Но есть уже не хотелось.

Столпотворение сытых, одетых и обутых курило-жевало-говорило по мобильным телефонам — слушало плееры через наушники и двигалось-двигалось-двигалось. Только путнику уже ничего не хотелось им сказать. Ни одного живого взгляда не было замечено. Среди сотни и тысячи домов не распахнулось навстречу ни одно холодное окно. Только теплый пух ласковой земли. И одиночество.

«Может быть, они давно мертвы?» — подумал Путник, направляясь обратно в сторону Звезды, которую теперь ясно можно было наблюдать сквозь нежно слепящий свет веселого солнца.

17 февраля 2012 г.

Борис Клетинич: Стихи и годы

Владимир Морган — Sun, 11 Mar 2012 17:51:47 +0000

* * *

Я ушел по любовь и еще не вернулся обратно.

Все в тревоге: мамаша, супружница, божка-телец.

Высыхают на небе дневные каурые пятна.

Слышу чуткой тропой

атакующий топот сердец.

Сброшу имя с души. Сброшу всякий товар, и колоду

вязкой родины сброшу. Пусть с треском как шкура сгорит.

Догоняю тебя, как дожди постигают природу,

древней как первый старик.

Ты, любимая, знаешь меня по легендам и слухам,

только я безымянен, и нет на меня небылиц.

Отмеряема ввысь поперечных веков перестуком,

словно бег, ты черна меж стеблей

и светла среди птиц.

Август, 1980, Репино

* * *

Перезимую невесть где

солдатом матери-страны

с раздольной горечью в глазах

у ледостава на часах.

Сползет морозце с вышины

и запретит речной воде.

Но щучья грузная икра

продышит снизу полынью

над лежбищем, где хрупче лед.

И глубь сама себя поймет.

Под небом тучи запоют.

В полях задвохает кура.

Под тем же небом, в тот же срок

и я там был. И я там был…

Но поновится мать-страна

под стук сердечного зерна.

Хочу, чтоб Ты меня простил,

покуда в землю я не лег.

Ноябрь, 1983, Кишинев

* * *

Я буду твой защитник на Суде.

Люблю я твою душу некрещённую

И проходящей женской красоте

Обязан мукой восхищённою.

Скажу, что ты, без Ангела, во мгле,

Куда, чем я, достойней оправдания:

С тебя берут начало на земле

Мои любовь и сострадание.

Ноябрь 1983, Кишинев

Новая весна.

С комнатным задумчивым звучаньем

бражничает оттепель в лесах.

Ночь бежит, проталины сгущая,

в два узла округу завязав,

огороды, пашни, избы, дачи

волоком во мглу напропалую тащит.

Ты куда несешь нас в темном коме,

сломя голову, срезая наст

с прошлогодних почв. Еще в урёме

новая трава не разнеслась.

Что за истовость, возня, поспешность,

и нетерпеливый зёв в пустых скворешнях?

Дело в том, что предопределенья

на земле как такового нет.

Кто сказал, что чёрные деревья

будут зеленеть?

Этого не будет? Ладно, успокою:

это не произойдет само собою.

Нужно, чтоб надсадно и горласто

буйволы-волы ночных ветров

выволакивали по-бурлацки

тяжистый в корнях солнцеворот

из-под ледяных торосов, из-под

коммунизла и капитаклизма.

Нужно, чтоб бактерии, бациллы,

будущего разведя возню,

стали теми, кто употребил усилье,

восхитил весну.

Чтоб назрели суета и спека,

жёлтый фронт светанья, и при нём

узнавал я направленье бега

и беззвучный замысел времён.

Март 1985. Минск

Первые 4 стихотворения Бориса Клетинича находятся здесь:

http://1001news.ca/?p=12120