В ходе своей речи Харпер представил текущую экономическую ситуацию в Канаде, обратив внимание на ее стабильность. Последнее, по мнению канадского премьера, делает страну особенно привлекательной для потенциальных инвесторов. Обращаясь к европейским лидерам, Харпер призвал их к скорейшему принятию мер для нейтрализации кризиса, который угрожает не только Европе, но и глобальной экономике.

Премьер-министр Канады пообещал, что правительство страны внесет ряд важных изменений в иммиграционную политику страны и в ее пенсионную программу. В заключении он добавил, что в концу текущего года Канада рассчитывает подписать торговые соглашения с Европой, что позволит расширить рынок сбыта товаров и, в частности, нефти.

Ранее канадский премьер назвал экономическую ситуацию в стране в 2012 году проблемной, указывая на предыдущие несколько лет подавленной экономической деятельности.

На картину, которую решил продать греческий судовладелец, миллиардер Георг Эмбирикос незадолго до своей смерти, претендовали два покупателя: крупнейшие арт-дилеры Уильям Аквавелла и Ларри Гагосян. Они предлагали заплатить за картину до 220 млн. долл.

Однако, вступив в переговоры через посредничество дилерской компании G.P.S., в которой в частности работает Лионель Писарро, внук знаменитого художника Камиля Писарро, королевская семья Катара предложила фантастические 250 млн. долл.

Картина «Игроки в карты» является единственной картиной из одноименной серии, остающейся в частных руках. Остальные четыре хранятся в престижных мировых музеях – Орсэ, Метрополитене, Фонде Барнса и Институте искусств Курто. П.Сезанн написал эти работы в период с 1890г. по1895г.

До сделки с «Игроками в карты» самой дорогой картиной было полотно Джексона Поллока «№5, 1948″. В 2006г. голливудский продюсер, основатель компании DreamWorks Дэвид Геффен через посредничество аукционного дома Sotheby’s продал ее неизвестному покупателю за 140 млн долл.

Мирон всегда старался быть поближе к Лесе, чем вызывал насмешки одноклассников и улыбку учительницы Аллы Ильиничны — Аллочки, как любовно называли ее за глаза ученики.
 «Что вы, дети, с них смеетесь, — говорила та с характерными одесскими интонациями, — они же, наверняка, родственники. Посмотрите только на их ресницы»
Смех прекращался, потому что Аллу Ильиничну любили за доброту, веселый нрав, а также из-за маленького роста — рядом с Аллочкой ребята чувствовали себя совсем взрослыми, высокими, сильными. Поэтому мальчики добродушно относились даже к манере «англичанки» потрепать кого-нибудь по щеке и задушевно спросить: «Как здоровье мамы?»
Но сейчас учительницы не было ни в кабинете, ни в коридоре. А она была очень нужна, потому что Мирон и Вовка Парсаданян ожесточённо спорили. Вовка, рыжий с крупными ржавыми веснушками на толстом лице, наскакивал на Мирона, гортанно выкрикивая:
 - Что, Мирончик, армянин для тебя не человек? Я кинжал дядин принесу и всех вас, жидов, вырежу. Будешь знать!
 - Парсодка, еще раз скажешь так, я плюну тебе в лицо…
 Мирон побледнел, глаза потемнели от злости, капельки пота выступили на кончике крючковатого носа. Худой голенастый парнишка показался Лесе очень внушительным, а чеканно произнесенные слова вызвали у нее невольное уважение. «Какие армянины, что за кинжалы, зачем плеваться? Но Мирон – друг, а друзьям надо помогать», — девочка подбежала к мальчишкам, которых уже окружили одноклассники, и, не подбирая слов, закричала:
 - Зачем ты так, Вовка?! Я вот аккерманка. У нас своих не предают!
 - Нету аккерманцев. Врешь ты все, Леська, — радостно переключился на нее Парсаданян, позабывший причину спора и не желавший всерьез связываться с Мироном.
 - Нет, есть аккерманцы. Мне папа говорил. Они разные все и языки разные, они…, — довольно бессвязно ответила девочка, и, не зная, что сказать дальше, расплакалась от волнения.
 - Правильно, Олесенька, есть аккерманцы. Я тоже из Одесской области, люди там разных национальностей всегда дружили, друг другу помогали, — раздался мягкий голос Аллы Ильиничны. Она обняла Лесю за плечи, легонько ущипнула за мокрую щечку и весело рассмеялась, услышав, как мальчишки выкрикнули хором: «Как здоровье мамы?»

*****
 Олеся грустно улыбнулась, вспомнив давнишнюю ссору. Она приехала в город Белгород-Днестровский (Аккерман) для переоформления права собственности на дом, завещанный Еленой Григорьевной, сестрой отца.
 В детстве Олеся двойственно относилась к тете Лёле, толстой женщине средних лет, неприлично ведущей себя в общественных местах. Из-за чрезмерной полноты тётушка садилась, широко раздвинув колени, носила платья-мешки и обувь на один-два размера больше, чтобы втиснуть в нее распухшие ноги. Лесеньке, тихой застенчивой девочке, неловко было выходить на улицу с родственницей, визгливо поучавшей соседей, уставших от ее пронзительного голоса и вечных склок. Лёля обожала писать кляузные письма: не там стоят скамейки, хамят в магазине, плохой фильм показывают в кинотеатре. Все ее речи заканчивались словами, что простого труженика Советская Власть в обиду не даст.
 Зато дома Елена Григорьевна преображалась – умная веселая дама с тонким чувством юмора. Несмотря на толщину, она двигалась легко и быстро. Ее выразительные глаза, звучный голос, прекрасные манеры позволяли поверить, что она училась когда-то в Париже, писала изумительные стихи, была необыкновенно занимательной рассказчицей и могла надолго удержать внимание собеседника.
Вчера, вернувшись в город после 25-летнего отсутствия, Олеся рассматривала Лёлины фотографии, на которых та была запечатлена тоненькой изящной девушкой, а позднее уже привлекательной статной женщиной не просто с изюминкой, а «целой гроздью винограда». Елена трижды была замужем, бросила всех своих мужей; однако ни один из них не отзывался о бывшей жене дурно, хотя она, быть может, и стоила этого. Откуда у нее такая власть над мужчинами?!
 Память услужливо высветила красное лицо Лёли, зашедшейся в крике: «Не позволю издеваться над раковой больной, честной советской труженицей!», и чувство стыда, охватившее Лесю там, в магазине, недоумение дома, когда Елена Григорьевна, крайне довольная собой, заявила: «Пусть подавятся. Это моя контрреволюция советским».*

*****
 Фонд имущества размещался в небольшом двухэтажном, недавно отремонтированном особнячке. Отдел по переоформлению прав собственности граждан находился на первом этаже, в сумеречной тиши которого расположились немногочисленные посетители. К Лесиной радости очереди в нужный ей кабинет не было, и она сразу же зашла к инспектору.
 Два стола, достаточно старых, с металлическими настольными лампами; три стеллажа, забитые разногабаритными папками; легкая вешалка на стене – составляли убранство этой небольшой светлой, с двумя французскими окнами, комнаты. Здесь было прохладно и спокойно, только мягкое гудение вентилятора нарушало сонную тишину. За одним из столов сидела темноволосая смуглолицая женщина лет сорока и мирно прихлебывала чай из синей, разрисованной золотом, чашки. Обстановка в помещении была по-домашнему уютной,  лицо хозяйки кабинета милым, так что  Олеся сразу прониклась к ней симпатией.
- Здравствуйте. Я получила наследство от своей тёти…
 - Здравствуйте, Олеся. Я — Света Миациканова, дочь Арона и Кати. Вы меня помните?
 - Извините, нет. Я была в городе последний раз лет двадцать пять назад.
 - А я вот помню. Мы с Вами тогда и пересеклись. Неужели о нас, Миацикановых, ничего не слышали?
 - Кажется, у нас какая-то вендетта? Папа что-то рассказывал, но это так давно было.

*****
 Закрывшись на ключ в кабинете Светланы, женщины долго разговаривали, сопоставляя детские воспоминания, случайно услышанные от взрослых фразы об истоках вражды между семьями Котельвас и Миацикановых.
Бабушка Светланы безосновательно ревновала к Лесиной grandma, Клавдии Котельвас, своего мужа, чья грубость, пьяные скандалы, жестокость к домочадцам сделали обстановку в доме Миацикановых невыносимой. Как все слабые люди, они искали виноватых, и нашли их в лице семьи Котельвас. Удачливость сына и красота дочерей Клавдии, озлобили детей Миацикановых, Арона и Зинаиду.  
Но Светлану с Олесей больше интересовала их собственная встреча в доме Клавдии.
 Маленькую Лесю привезли к бабушке на летние каникулы. Сквозь чугунную решетку сада девчушка заметила медленно движущуюся на коленях женщину, худую и изнеможенную, с растрепанными седеющими волосами, в цветастом вылинявшем платье, подол которого волочился по пыльной мостовой. Следом молча шли мужчины, несущие в одеяле, как на носилках, девушку лет пятнадцати – шестнадцати: очень бледная, глаза закрыты, губы отливали синевой, пальцы тоненьких, почти прозрачных рук, неестественно скрючены.
 Леся встала возле калитки рядом с бабушкой, уткнувшись носом в ее спину. Было что-то жуткое в этих людях, их торжественном молчании, выражении смуглых лиц.
- Клавдия, Христом Богом прошу, спаси Светочку. Ты ведь все можешь. Пускай меня Бог накажет, не Светку — она ни в чем перед тобой не виновата. Мой грех – меня и казни!
В голосе женщины было столько страдания, что Олеся, не выдержав напряжения, громко разревелась.
 - Встань, Зизи. Аккерманцы своих не предают. Заносите девочку в дом.
Олеся взглянула на улыбающуюся Светлану:
 - Так это была ты? А что с тобой приключилось? Ты лежала как неживая.
 - Скажешь тоже, я все слышала, только двигаться не могла. У меня по диагнозу истерический невроз. Как родители крупно поскандалят, так припадок и случался: судорогой руки сводило, или я удушьем захлебывалась. А в тот день руки и ноги занемели, слепота, и еще я даже слова произнести не могла. Родичи запаниковали, тётка Зина прибежала, голосит, что это ее грех; мол, надо к Клавдии идти кланяться.
- Я знаю, бабушка сильным экстрасенсом была, всех лечила в округе. Какая ты страшная была, но когда Арон тебя из комнаты выносил, ты уже улыбалась.
- Помню, Лесенька, помню. Ты мне куклу свою протянула, я ее схватила, пальцы слабые, дрожат. Больше приступы не повторялись благодаря твоей бабушке.
 - А почему Зинаида о своем грехе говорила? Чем она бабушку обидела?

*****
 Лёля смотрела заплаканными глазами на мать и в который раз умоляла ее:
 - Мама, не люблю я его. Все в нем раздражает. Он обнимет, а меня от отвращения передергивает. Умом то я понимаю, что Митя умный, добрый, меня любит. Да, и красивый он. Но я его не люблю. Что делать, мама? Не могу с Митей жить, Констаки Ротта люблю, его одного, ты же знаешь.
 - И думать о нем не смей, Елена. Грех это. Он муж твоей сестры.
 - Знаю я, мама, знаю. Третий раз замуж выхожу — все пытаюсь его забыть, а не могу. Видно, в нашем роду все женщины — однолюбки. Ты же на себе, мама, испытала. Уйду я от мужа, не могу больше.
 - Срок-то какой?
 - Восемь недель уже…

*****
 - Свидетель, распишитесь об ответственности за дачу ложных показаний. Расскажите суду, что вы знаете по существу дела.
 - Я, Миациканова Зинаида Мануковна, работаю вместе с Еленой Милеску, в девичестве Котельвас. Мы с женщинами сразу смекнули, что Еленка беременна — по утрам ее месяца два на работе тошнило. А потом у нее все прошло. Я и спрашиваю: «Лёля, когда рожать будешь?» А она мне врать начала про выкидыш, дескать, шкаф передвигала и скинула ребенка случайно. Мы Милеску на ячейку комсомола вызвали, пропесочили, застращали, она живо призналась, что это ей мать аборт сделала в клинике, там Клавдия Тимофеевна заведует родильным отделением. Вот я в прокуратуру и написала заявление, я же комсомолка, все законы страны свято выполняю.
- Светочка, а что дальше то было?
 - Бабка твоя, Клавдия Тимофеевна, всю вину на себя взяла: сказала, что дочь она опоила до бесчувствия, аборт сделала без Лёлиного ведома, что жить тяжело было, ребенка без мужа не прокормили бы. А Лёля всё плакала и молчала.

 - Чушь какая-то! Хочешь — делай аборт, хочешь — сохрани ребенка.

 - Э-э, Лесенька. Мы, слава Богу, в другое время с тобой родились. А тогда пятьдесят пятый год был, запрет на аборты еще не отменили, Лёлю посадить могли, не только Клавдию. Вот Клавдия Тимофеевна дочь свою и спасала. Сама она около года просидела в тюрьме. Неужели ты этого не знала?
- Правда, не знала. Меня всегда от жизни оберегали. Однажды только папа сказал Елене Григорьевне: «Твой болтливый язык, Лёля, одни несчастья приносит». Но о чём они тогда говорили, я не помню.
 - А тётушка Зизи за твою бабушку молилась. Знаешь, что она бормотала? «Спаси и сохрани врага моего любимого, Клавдию, и всю ее семью. Пусть примет она мою вечную преданность.»
Олеся горестно смотрела на улыбающуюся Свету, вспоминая свою grandma, величавую и уважаемую соседями. «Все женщины в нашем роду однолюбки. Вот откуда мои тридцать три несчастья» — настойчиво пульсировала единственно занимавшая Лесю мысль. А Светлана, не замечая этой смены настроения, сидела напротив нее и продолжала оживленно болтать, как самый преданный враг.

Postscriptum:
* Бессарабия с 1918-1940 год входила в состав Королевской Румынии. С 1940-1941 была в составе СССР. После второй мировой войны с 1945 года является частью Украины.

Ки­берс­тран­ник с Ве­рой зна­ко­мят­ся в ин­тер­не­те и едут вмес­те от­ды­хать. Глу­хой ра­бот­ник хле­бо­за­во­да при­би­ва­ет­ся к ком­па­нии ве­се­ля­щих­ся хлы­щей. Зна­ме­ни­тый ар­тист та­щит за­бы­то­го сы­на в го­ры, го­ре-про­дю­сер — по­до­печ­но­го на кон­цер­тный чес. Сю­жет­ные ли­нии объ­еди­ня­ет вре­мя — ле­то, мес­то — Си­ме­из и ре­зуль­тат: ни у ко­го ни­че­го друг с дру­гом не вы­хо­дит. На бе­ре­гу меж тем гре­мит ша­пи­то, где в ка­кой-то мо­мент сой­дутся все ге­рои.

Глав­ный ге­рой «Ша­пи­то» — че­ло­век не в сво­ей та­рел­ке: блед­но­му зав­сег­да­таю ча­тов не­у­ют­но в пос­те­ли с де­вуш­кой, сла­бос­лы­ша­ще­му на­ту­ра­лу — сре­ди шум­ных ге­ев, рых­ло­му ти­ней­джеру — в го­рах, а де­ло­ви­то­му мос­ков­ско­му про­дю­се­ру — со слег­ка по­ехав­ши­ми го­ло­вой от веч­но ок­ру­жа­ющей их ку­рор­тнос­ти крым­ча­на­ми. И каж­до­му из не­лов­ких пер­со­на­жей яв­но не мес­то на аре­не цир­ка, ку­да вре­мя от вре­ме­ни вы­го­ня­ет их ис­пол­нить соль­ный но­мер не­умо­ли­мый ре­жис­сер (филь­ма или изоб­ра­жен­но­го в филь­ме ша­пи­то — не­важ­но).

Воль­ное «Ша­пи­то-шоу» не­ожи­дан­но по­лу­чи­ло спе­ци­аль­ный приз жю­ри кон­сер­ва­тив­но­го Мос­ков­ско­го ки­но­фес­ти­ва­ля.

Сна­ча­ла ав­то­ры хо­те­ли пе­ре­ме­шать но­вел­лы меж­ду со­бой, но по­том ре­ши­ли раз­де­лить один фильм на че­ты­ре се­рии.

В ин­тер­не­те мож­но най­ти блог Ки­берс­тран­ни­ка и сайт груп­пы «Тол­па».
Этот веч­но лиш­ний че­ло­век на фо­не чу­жо­го пей­зажа — и есть че­ло­век де­вя­нос­тых, уро­же­нец стра­ны, ко­то­рой боль­ше нет. Все клю­че­вые ге­рои от двад­ца­ти пя­ти до со­ро­ка — пред­ста­ви­те­ли пос­лед­не­го ак­тив­но­го по­ко­ле­ния ус­лов­но со­вет­ских лю­дей, что ищут и ни­как не мо­гут об­рес­ти иден­тич­ность в пос­тсо­вет­-ской мас­со­вой куль­ту­ре: все неп­рав­да, все не то. В «Ша­пи­то-шоу» впер­вые бы­ла прав­да. Во вре­мя прос­мот­ра на ММКФ зал за­хо­дил­ся хо­хо­том над каж­дым сло­вом — это бы­ла ра­дость уз­на­ва­ния: «На­ши­ми сло­ва­ми го­во­рят». Сце­на­рий «Ша­пи­то-шоу» и прав­да под за­вяз­ку наш­пи­го­ван шут­ка­ми — а что ос­та­ет­ся по­пав­ше­му в не­удоб­ную си­ту­ацию, как не от­шу­чи­вать­ся, на ху­дой ко­нец — рас­ска­зы­вать анек­до­ты? Из это­го пос­тмо­дер­нист­ско­го по­то­ка ис­то­рий, реп­риз, афо­риз­мов, ци­тат и сос­то­ит на пер­вый взгляд дроб­ное, на де­ле же — в сво­ей дис­крет­нос­ти бес­при­мер­но цель­ное поч­ти че­ты­рех­ча­со­вое по­лот­но. Ве­се­лое и лег­кое к прос­мот­ру, но в ито­ге ос­тав­ля­ющее опус­то­шен­ным.

Единс­твен­ный спо­соб об­жить пус­то­ту, ку­да те­бя за­ки­ну­ла но­вая эпо­ха, — об­шу­тить ее, об­ста­вить ко­пи­ями дав­но зна­ко­мых ве­щей. Не­да­ром один из ге­ро­ев — двой­ник Цоя: ко­лосс пе­рес­тро­еч­ной эры прев­ра­тил­ся в су­ве­нир­ную фи­гур­ку. Да и се­год­няш­ний Крым — кри­во­бо­кая мо­дель то­го пи­онер­ла­ге­ря, где каж­дый бы­вал в детс­тве.

«Ша­пи­то-шоу» — глав­ный ци­тат­ник го­да: уз­нав се­бя в бес­ко­неч­но ос­тря­щих ге­ро­ях, зри­те­ли пов­то­ря­ют их фра­зы — по­лу­ча­ет­ся, свои же; го­во­рят язы­ком ки­но­ге­ро­ев, ко­то­рые впер­вые за­го­во­ри­ли на их язы­ке. Круг зам­кнул­ся, а на круг­лой сце­не ша­пи­то зам­кну­ло про­вод­ку: в гран­ди­оз­ном фи­наль­ном по­жа­ре це­лый мир сго­рит, ни­че­го не ос­та­нет­ся. Кро­ме шу­ток.